Впрочем, я забежал вперед.
О Чубиных в тылу тоже сказать нужно. В Вершацы пришли немцы. Они заявились в кузницу к Ивану Варфоломеевичу, привели лошадей, велели подковать. Угрюмый старик сослался на возраст и нездоровье и добавил вдруг – зло и коротко: «У меня семь сыновей воюют». Ивана Варфоломеевича и пороли, и в чулан темный запирали.
О том, что происходило меж тем в Херсоне, рассказывает Евгения Павловна:
– Сшила мешок Евгению, проводила – не то слово: бежала за ним. Через несколько дней фашисты вели по городу пленных моряков. Чуть живые идут. И я все бегу рядом, кричу: «Чубиных нет? Чубиных нет?» Знаю, что не может их здесь быть, а все кричу. К осени родила. «Маргарита» наша мальчиком оказалась. А родила – в яме.. вроде бомбоубежища. Родила – не знала, живой ли. Николаем назвала.
А как жили? Элеватор выпустил всю пшеницу в Днепр, а часть в амбарах сгорела. Мы ее, пшеницу-то, черпали сачками из воды. И горелую тоже брали. Еще рыбу ловили на реке. Потом я отрез бостона продала, патефон продала, да, в общем, все, что было, продала. Крупы купила, хлебушек. Кормились. У нас же еще один мальчик был...
Я жила у тети Груни, не у себя. Ну вот, она как-то идет с вязанкой дров мимо тюрьмы. Знаете, видели тюрьму – это здесь, рядом, по Перекопской улице? Смотрит, у ворот – толпа. Оказывается, детей из тюрьмы разрешили взять. В тюрьме-то были евреи, но детей разрешили отпустить, не всех, правда, а тех, у кого кто-нибудь из родителей – мать или отец – не еврей. Русский там, украинец.
Груня подошла, полицай ей: «Вам кого?» А у тети Груни два сына до войны еще умерли. Она и говорит. «Мальчика бы». Женщина какая-то вышла, плачет и за руку держит мальчика лет шести, в другой руке чемоданчик. Его вещи. Мать. Отдала она тете Груне этот чемоданчик, адрес оставила... Вы сейчас от меня поедете по Перекопской, обратите внимание, там такая арка тюремная, она и сейчас сохранилась. Это – вход. Ну вот, Алик мальчик-то, как из ворот с тетей Груней вышел на свободу и вдруг как кинется бежать, испугался: мама в тюрьме осталась, бабушка в тюрьме, он один... И побежал по Перекопской – и не к городу, а в обратную сторону. Остановился уже... знаете, где конфетная фабрика? Остановился и за столб спрятался. Выглядывает из-за столба, не догоняют ли немцы. Тетя Груня осторожно подходит и тихо так зовет: «Алик... Алик...» Так у нас двое стало. Коля и Алик. А в тюрьму похлебку носили. Раз принесли, два, а на третий не взяли: «Не надо»,– говорят. Мы от Алика все скрывали, как и что, но кто-то, видно, из мальчишек рассказал. Он домой приходит и говорит мне: «Мама...– он уже привык к нам-то...– Мама,– говорит,– мою маму расстреляли...»
После этого сразу слух пошел: тому, кто брал детей из тюрьмы,– тоже расстрел. Мы Алика прятали.
Друг друга держались, когда можно. Я Инну, жену Леонида, вместе с малятами к себе забрала, потом квартиру ей нашли. А как наши подходить уже стали, мы не выдержали – сами к ним навстречу пошли. И все пошли. Впряглись, помню, в телеги, коляски, тачки, в фаэтоны впрягались, даже катафалк шел среди нас, и все это – к линии фронта, чтобы скорее нас освободили. У Инны один из близняшек потерялся в дороге. Уже в Николаеве нашли. Я брела и думала, погиб мой Евгений: их автоколонну в Дарьевке у Днепра разбомбило.
Когда встретила Евгения – стыдно было, что я такая худая да страшная. Сына своего он, наконец, увидел. «Маргариту»... Коленька сначала его испугался, отец ему сахару кусочек дает, а он не берет, боится, у меня спрашивает: «А что это?» Он же сахар-то никогда не видел.
Ну, а с Аликом знаете как? Еще война не кончилась, зашел в дом какой-то мужчина. «Я,– говорит,– дядя Алика». И просит его у меня. Ну, я сказала: «Жизнь я ему сохранила, а образование дать – условий пока нет. Если вы сможете...»
Вот так вот... Евгения Ивановича уже нет. Коля мой сейчас в Одессе – инженер радиоэлектроники. С Аликом они и сейчас как два брата. Дружат. Алик в Москве. В гости друг к другу каждый год ездят. Дети уже у обоих. У Коли – два мальчика, у Алика – две девочки.
А сюда, в Херсон, Алик приехал не сразу, только в шестидесятых годах где-то, уж двадцать лет, как война кончилась. Тетя Груня пироги дома пекла, а я встречать его поехала. Стою в аэропорту, волнуюсь – не могу, вдруг не узнаю, двадцать лет все-таки... Смотрю – идет... С женой вместе...
Подошла к нему: