— Ну, знаешь ли!
— Ты хочешь возразить, что не особенно тяготишься отсутствием общества? Что ты даже с тюремщиком не пытался завязать беседу, как это рано или поздно делают почти все заключённые? Всё это так… но лишь до той поры, пока презрение хранит тебя от слабости. Пройдёт время, ты и тюремщику своему научишься радоваться, как научился радоваться небу в железную полосу. В конце концов, именно этот жирный мужлан, бледный, как подземный червь, приносит тебе еду и питьё… ещё один повод забыть о том, кто он и кто ты. Не обманывай себя: ты жаждешь общества, как жаждут воды посреди пустыни. Иначе зачем бы ты сейчас выслушивал меня?
— Могу и не слушать, — усмехнулся Винар.
Сидоэ кивнул.
— Тут ты прав. Если бы тебе дали выбор, ты мне реальному предпочёл бы книги, свои записки, бумагу и перо. Без этих спутников жизни ты подобен сброшенной змеиной коже — так же лёгок и пуст. И так же бесполезен. Здесь, в тюрьме, ты одержим бездельем, словно демоном. Ты наблюдаешь, как рождаются внутри тебя образы и мысли; как кружатся бледным хороводом, но не находят выхода в столбцах лежащих на бумаге знаков — и растворяются в жадной пасти долгих дней и ещё более долгих ночей. А вместе с ними растворяешься и ты. Таешь воском, рассыпаешься песком… Ты понемногу тупеешь — и это пугает тебя не на шутку. Пожалуй, сейчас ты ещё сможешь отказать людям "законного короля Равнин", приди они к тебе за услугами профессионального свойства. Но долго такое не продлится. Вскоре тебе будет наплевать, на кого и на каких условиях работать, лишь бы только работать. Что-то делать, напрягать память и мысль. Потому что иначе…
— Ладно, ладно! — Тяжело дыша, Винар провёл рукой по лицу, словно стирая грязь. Но дело было, конечно, не в грязи — к ней он притерпелся за первые несколько дней. — Да, я слаб. Слабее, чем хочу казаться. Ты много раз говорил мне, что нельзя полагаться на обман, а на самообман — тем паче. Хорошо. Я тоже стану работать на Агиллари рано или поздно. Доволен?
— Нет, конечно, — вздохнул Сидоэ. — Ты говоришь это так, словно именно я посадил тебя в клетку. Но я на твоей стороне. Потому хотя бы, что на самом деле меня здесь нет.
— А где ты есть?
— Понятия не имею. Да это и неважно.
— А что важно?
— То, что происходит с тобой. Разве ты сам не видишь?
Винар рассмеялся. Что за бред, в самом деле! Даже за третьим кувшином вина он так не веселился прежде!
— Ну, друг Сидоэ, скажи-ка в таком случае, что происходит со мной?
— А кто ж тебя знает… что-то происходит, это точно.
Винар снова рассмеялся.
— И нечего смеяться, — заметил Сидоэ строго. — Смех, как и страх — разновидность бегства, а тебе нужна суть. Если ты разберёшься в себе, ты будешь знать, что сказать королю глаза в глаза.
— Полагаешь, мне представится такой случай?
— Я, — Сидоэ ткнул пальцем в свою грудь, — не полагаю ничего. Но вспомни ещё раз о том, кто ты такой и как здесь оказался. Подумай хоть чуть-чуть. У всякого человеческого действия есть цель, неважно, насколько разумная и насколько обдуманная. Зачем тебя держат в клетке и кормят дважды в день, соловушка? В расчёте на какие песни?
— Хочешь, чтобы я выбрал? Не петь или петь? И если петь — то что именно?
Сидоэ не ответил.
Да Винар и не ждал ответа: ведь он, в конце концов, был в камере один.
Вздохнув, узник улыбнулся, вытягиваясь на скудном своём ложе в полный рост. Улыбка медленно и тихо растаяла в тишине, как тает на рукаве первая снежинка осени. И затем, когда его веки сомкнулись, смаргивая слёзы прозрачной печали, Винар спросил двойника-невидимку: ты уверен? И кивнул: конечно, уверен.
"Учитель, спасибо вам! Даже самой печальной вестью о себе, переданной недругом, вы продолжаете тянуть ввысь своего бестолкового ученика…"
Ближе к вечеру, когда прогремевшие по коридору шаги многих грузных ног остановились напротив его узилища, Винар встал им навстречу — без страха.
Глава семнадцатая
Корабль Наследницы мчался в пустоте, с огромной скоростью тянул в пространстве нить без толщины. Сектор Р-02 становился всё дальше, а цель корабля — ближе. Целью этой был ном Поланиса на краю обжитой людьми Сферы.
Название области, заселённой людьми, было оправдано не столько геометрически, сколько исторически. У всякой сферы есть определённый центр. У абстрактной Сферы человеческого космоса им была Визарра. Мир древний, почитаемый, стоящий не столько в середине, сколько наособицу и выше прочих.
Мир, который Наследница не любила.
— Когда-то люди жили только там. — Не торопясь, рассказывала она… вернее, не совсем она: её подвижный модуль. Повинуясь словам (а вернее, чему-то более тонкому), в глубине ящика с иллюзиями беззвучно менялись картины, дополняя рассказ. — Продолжалось это довольно долго: тысячелетия. Впрочем, — поправилась, — это долго по меркам людей. Те же кланты прослеживают свою историю на многие миллионы лет. А последние находки на Ко-Тауис позволяют довести срок существования ауи до трёх с половиной миллионолетий.
— Ауи?
— Одна из найденных десантом примитивных разумных рас. Кстати, Ко-Тауис находится в том самом секторе Поланиса, куда мы летим. Есть и другие расы-"почки", как их — вероятно, не совсем оправданно — называют ксенологи. Ауи отличаются от других примитивных разумных тем, что используют каменные орудия. Да, используют… и за три миллиона пятьсот тысяч лет своей истории не шагнули даже к обработке меди.
Из ящика с иллюзиями на Эхагеса глянула фигурка, чем-то неуловимо напоминающая жабу — только жабу, стоящую на задних перепончатых лапах. В передних лапах, тоже перепончатых, она держала простое деревянное копьё с грубым наконечником зазубренной кости.
— История человечества… после встречи с вами правильнее будет говорить "Визаррской ветви человечества"… является исключением. "Почка" местной человеческой культуры довольно быстро проклюнулась и потянулась вверх. Всего сто пятьдесят веков тому назад люди мало чем отличались от ауи. Визаррские пращуры тоже делали орудия из камня, дерева и кости, охотились, пасли стада. Но потом кто-то придумал земледелие, кто-то выплавил медный топор, кто-то насадил на ось первое колесо первой повозки, приручил варруз — и покатилось.
Некоторое время Наследница молчала, а ящик прокручивал историю свершений за неё и гораздо быстрее, чем можно было рассказать словами.
В гавань города, белого, голубого и жёлтого, вошёл на вёслах корабль. Крупно — стоящий на носу: крепкий мужчина с загорелым лицом, курчавой бородой, в ярко-синем, причудливо обёрнутом вокруг торса ниспадающем одеянии. И с тяжёлой золотой короной на голове. Затем — люди-муравьи и суета сооружения плотины. Крупно — двое: упавший раб и почти столь же оборванный и грязный человек, хлещущий его плетью. Величественный зал, колонны, косые лучи солнечного света, золотящие склонённые спины. Крупно — богато убранное возвышение и пятеро в масках, творящие некий обряд. Ещё корабли, на этот раз без вёсел, зато с тремя мачтами. Из лодок на песок высаживаются обожжённые солнцем светлоглазые моряки с какими-то странными железными палками в руках. Загадка палок разъясняется быстро: из кустов на берегу выглядывает почти обнажённая человеческая фигура с примитивно сделанным копьём — двоюродным братом того, что держал ауи. Один из моряков быстро падает на колено, наводит свою палку на фигуру с копьём. Облако белого дыма; обнажённый падает, убитый. Крупно — улыбки светлоглазых; только один из них, самый важный, хмурится.