— Дуглас — совершенно очаровательное, избалованное дитя. Да, впрочем, надеюсь, вы скоро увидите его, моя дорогая. — Рассказывала Эжени своей новой приятельнице Фанни Борден, чья вилла располагалась по соседству с «Фреской».
Фанни морщила короткий носик, густо покрытый пудрой. У этой миниатюрной француженки с польско-еврейскими кровями имелся пожилой ученый муж, пребывающий безвылазно в своем имении на севере Франции, и могучий покровитель в виде известного испанского коннозаводчика, обеспечивающий Фанни шикарную жизнь в Сан-Себастьяне. Кроме того, Фанни, окончившая в юности балетную школу, считала себя в душе актрисой и просто «обожала настоящее искусство».
Подбирая дом для Эжени, Шарль учел выгоду такого соседства — в доме легкомысленной Борден собиралось самое изысканное и пестрое общество. Кроме того, как сообщили донесения агентов Второго бюро, в поклонниках веселой «балерины» состоял и некий господин Доктор — эксцентричный молодой швед, выдающий себя за скучающего игрока и жуира и являвшийся, на самом деле, агентом германской разведки. С него и следовало начать свое задание Эжени.
Она потратила дней пять на то, чтобы привлечь к себе внимание курортного общества, отказываясь наотрез от всяких знакомств и развлечений, при этом появляясь в модных местах в ореоле таинственной печали и сногсшибательных туалетах, приковывавших взгляды завистниц.
— Фанни, дорогая, вы единственная, кого я хочу видеть в своем доме. — Эжени доверительно сжала руку сгорающей от любопытства женщины. — Не знаю, как скоро сумею пережить этот удар… — Она смахнула набежавшие слезы. — Я только что получила сообщение — Дуглас не вернется ко мне! А ведь мы были обручены! Когда-нибудь я смогу рассказать вам все. Но не сейчас, не сейчас!
— Ах, я так понимаю вас, бедняжка! Но все же — не стоит отчаиваться. С такой внешностью и деньгами… Да я берусь бросить к вашим ногам дюжину отборнейших кавалеров на любой вкус! Сегодня как раз у меня собирается интереснейшее общество — аристократы и богема. Будет один известнейший испанский модернист и тот деятель, что сочиняет для правительства Испании конституцию.
— Умоляю, не стоит беспокоиться обо мне. Как никогда, мне необходимо одиночество… Вы знаете, Фанни, когда сердце разбито… — Эжени, все-таки не выдержав боли, расплакалась.
И Фанни бросилась обнимать ее, мимолетно ощупывая качество кружев фантастически элегантного домашнего платья и подметив с удивлением, что тяжелый узел волос на затылке мадам Алуэтт отнюдь не накладной шиньон.
Перед отъездом в Сан-Себастьян косу Эжени выкрасили в русый цвет, отливающий яркой бронзой. Шарль полагал, что прическа более, чем другие внешние ухищрения, меняет самоощущение женщины. И поскольку Эжени категорически отказалась от супермодной стрижки, парикмахер ограничился изменением оттенка волос. Увидев свою подопечную с распущенной русой косой, Шарль остался доволен. «Теперь ты — истинная русачка — Женечка Климова, любимая дочка грузного, как медведь, и громогласного барина — шутника, кутилы, самодура», — сказал он, любуясь распущенными по спине и плечам волнистыми волосами. — Я чувствую себя Пигмалионом, создающем свою Галатею. — Надеюсь, ты ничего не забудешь о некоем господине Петре Степановиче Климове, являющимся твоим богатеньким и несносным папа?
— Ты должен был сказать: «я уверен». Кажется, я свыклась со своей новой биографией больше, чем с настоящей. Жаль, что нельзя было остаться госпожой Барковской. — Евгения подбоченилась по-испански и, подхватив юбки, двинулась к Шарлю, напевая:
«Любовь свободно мир чарует,
Законов всех она сильней.
Меня не любишь, но люблю я —
Так берегись любви моей…»
— Как тебе это? Кажется, занятия с мсье «секретным музыкантом» не прошли впустую. Теперь я вполне могу свалить с ног одним пением хоть самого короля Альфонсо. У меня такой репертуар испанских баллад и романсов!
— Король нам вовсе не интересен. От него лучше держаться подальше. — Испугался Шарль. — Но бедняге придется нелегко, если на его пути попадется сеньора Алуэтт-Климова… А это имя звучит не хуже Барковской. Ну не могли же мы использовать столь скандально известную фамилию русского дворянина-фальшивомонетчика, да, я думаю, и довольно популярной его дочери… Мир праху Анастасии… — Шарль опустил голову, заменив этим жестом неупотребляемое крестное знамение.
— Мир праху Анастасии. — Повторила Эжени, имея в виду собственное, теперь совсем смутное и невесть зачем так нелепо сложившееся прошлое.