Ну, это абсолютно по-немецки. Неужели он не сумел оценить твои достоинства, девочка? — Шарль потрепал Эжени по щеке. Наблюдавший за ними бармен с завистью вздохнул: «Сейчас направятся в „Лоретан“ и снимут уютный номерок часа на два».
— Проницательный барок сумел оценить все сразу, но долго колебался, прежде чем сделать выбор — в личную пользу или на благо отечества. И, как видишь, решил, что от меня толку больше в разведывательных операциях, чем в его постели.
— Нам пора, дорогая. — Галантно взяв даму под локоток, Шарль мельком подмигнул бармену. — Только имей в виду, у высшего германского командования к барону фон Кленверу имеются кое-какие претензии. Он действительно слишком щепетилен в выборе методов работы и его отец подписал то самое знаменитое воззвание «К цивилизованным нациям», которое печаталось в августе во всех газетах мира.
— Господи, как же его угораздило с такими предками и убеждениями попасть в разведку? Насколько помню, цвет немецкой интеллигенции заявил о том. что Германию втянули в войну и они всего лишь вынуждены защищаться. Они просили прощения у всего мира за участие их ни в чем не повинного отечества в мировой бойне.
— Думаю, им заморочили голову пропагандой, детка. Художественная интеллигенция — прекрасный объект для политических манипуляций… Отец Хельмута — историк-? весьма уважаемый в ученой среде.
— Выходит, у моего мадридского шефа нелады с отцом?
— Напротив, он на редкость преданный сын и, между прочим, замечательный супруг. — Шарль подмигнул, кивая на вывеску у дома, мимо которого они проходили. — «Лоретан» — симпатичное гнездышко для тех, кого интересуют совсем другие сражения. Заглянем?
Обняв за шею Шарля, Эжени поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.
— Меня ждут немецкие хозяева, дорогой. Сейчас же сочиню по твоим материалам секретное донесение, вписывая между строк делового письма невидимыми чернилами. И, возможно, к верфям Гавра, вскоре направятся опытные диверсанты. Мне положен орден, как ты считаешь?
— Если они не сразу разберутся, каких карасей ты подсунула им под видом жирных осетров.
Глава 18
В Мадриде Эжени лично докладывала шефу о проведенной ею операции в Гавре. Она не могла не улыбнуться, увидев бар, выбранный для встречи Хельмутом, — он был почти полной копией парижского, лишь вместо худенького верзилы-бармена за стойкой перетирал бокалы смуглый усатый толстяк. Патефон играл популярную песенку: «Прощай, любимая, прощай», на столике в углу, где расположилась пара иностранцев, стоял букетик оранжевых бархоток и бутылка вина. Но оба, Эжени и Хельмут, предпочитали кофе.
— Добытая тобой информация проверена экспертами. — Хельмут строго посмотрел на свою спутницу и вздохнул. — Хорошая работа.
— Не сомневаюсь. — Эжени сняла соломенную шляпку и встряхнула головой. На щеки и шею упали бронзовые завитки. — Чертежи мне предоставил главный инженер строительных верфей.
— И за что же он так отблагодарил незнакомую женщину? — В голубых глазах фон Кленвера сверкнул лед.
— Ну, почему же незнакомую? Мы встречались целых три вечера… Мне попался жизнелюбивый и разговорчивый хвастунишка… Кстати, в постели он не блистал. Я забыла отметить это в отчете. — Язвительно заметила Эжени, сочинившая для отчета целую историю своей работы в Гавре. Конечно, ей пришлось побывать в городе и даже познакомиться с указанным господином. Но дальше прогулки по верфям (Эжени выдавала себя за французскую журналистку) дело не зашло. Но если бы ей и впрямь пришлось бы добывать нужную Хельмуту информацию, действовать пришлось бы совсем иными методами. Посылавший ее в Гавр шеф, конечно, понимал это, и теперь Эжени злорадствовала, разжигая его ревность.
Рука Хельмута больно сжала пальцы Эжени.
— Мне было ясно, на что толкаю тебя, отправляя на задание. И вообще, — когда сделал секретным агентом… Но я не предполагал, как буду мучиться, Эжени!
— Ерунда! Это же на благо Германии. Тем более, что мое сердце свободно. Почему не несут ореховые пирожные? Испанцы их чудесно делают — с изюмом и курагой.
— Эжени, я не тупой вояка, готовый идти по трупам ради отечества, ради пресловутого «укрепления рубежей», оправдывающего агрессию… — Хельмут с трудом выдавливал слова. — И я не торговец любимыми женщинами.