— Что?! — Эжени с удовольствием откусила одно из пирожных, появившихся, наконец, на расписном фаянсовом блюде… — Нам было очень хорошо вместе. Но у тебя жена, вы вместе уже три года и считаетесь хорошей, любящей парой.
— Упрек справедлив, Эжени. Я все продумал и намерен принять серьезные меры. Ты переедешь в квартиру, которую я для тебя сниму в Мадриде, и подашь в отставку, ссылаясь на личные обстоятельства. А я начну готовить бракоразводный процесс. Главное, поделикатнее расстаться с Кларой. Она прекрасная жена и ни в чем не виновата.
— Постой, ты уже все решил за меня? Зря. Я не намерена бросать выгодную работу, которая получается у меня совсем неплохо. Я не собираюсь обзаводиться мужем. И, кроме того, мне жаль бедняжку Клару. — Эжени поднялась. — Прошу, не пытайся удержать меня. — Она забрала у Хельмута свою руку и натянула ажурную перчатку. — Я уезжаю в Сан-Себастьян. В любой момент готова выполнить ваше следующее задание, шеф. Вы сами сделали выбор, барон фон Кленвер, и поступили правильно. Жаворонок-Алуэтт еще споет в вашем деле не одну веселую песенку…
В октябре на испанских курортах жизнь била ключом. Паника прошла. Охватившая мир война лишь обострила эмоции тех, кто торопился вкусить радость жизни. Известия с полей сражений о числе убитых и раненых перечитывали с особым удовольствием на террасах дорогих ресторанов, на пляжах — под цветными, играющими на ветру тентами. В роскошных салонах вилл на званых вечерах рядом со знаменитостями появлялись инвалиды с костылями — новая порода «модных» людей, украшавших светские сборища.
Фанни Борден вернулась в свой особняк вместе с мужем — пожилым, мрачным господином, ведущим замкнутый образ жизни. Известный французский профессор-математик отчаянно ненавидел «пруссаков», затевал скандальные дискуссии с гостями жены, представлявшими «космополитическое общество». Отстранив «зануду-мужа» от участия в вечерах, Фанни нашла этому изящное обоснование.
— Анри не станет мешать нам веселиться. По характеру он отшельник, но душой ученого и гуманиста понимает, как дорога теперь минута вырванного из пасти войны веселья. — Щебетала Фанни, навестив Эжени. — Знаешь, что этот удивительный человек сказал мне? «Накупи себе побольше красивых „перышек“, моя птичка. Чтобы распевать в такое время беззаботные песенки необходимо особое мужество».
— Видишь? — Фанни покрутилась перед подругой, демонстрируя платье нового фасона, имитирующего линии военной амуниции. — Я стараюсь вовсю. Два раза в неделю у меня благотворительные концерты в пользу военных сирот. И никаких отказов, — ты будешь петь завтра же! Будешь, Эжени! Я уже рассказала всем, что готовлю потрясающий сюрприз.
— Может, ты потрудилась составить для меня программу?
— Ах, это все равно! Ты только появись, — и бедные сиротки получат к Рождеству вкусные подарочки… Да, хотела поинтересоваться, — как твой американский дружок, не собирается ли навестить нас?
— И не вспоминай о нем больше… Я окончательно порвала с мрачным прошлым. Пару недель назад посетила Париж — приоделась к осеннему сезону. И, знаешь, никаких «армейских» штучек — сплошь бархаты, парча, сумасшедшие меха и восточные расписные шелка — роскошь, моя дорогая, совершенная роскошь! — Эжени нахмурила лобик. — Ладно, дорогая, считай. ты меня уговорила. Я ведь тоже мечтаю о малютке…
Фанни подозрительным взглядом окинула фигуру молодой женщины.
— Надеюсь, в отдаленной перспективе?
— О, естественно, в законном браке, милая мадам Борден. И никак иначе. — Засмеялась Эжени.
— Ну, тогда слушай! — Фанни приблизила к подруге загадочное лицо. — Не умею хранить секреты, простодушна, как дитя… Завтра у меня будет некий господин из Сербии. Ведет себя страшно таинственно. Но для меня уже все про него разузнали — Иордан — отпрыск старинного сербского рода, холост, ненавидит австрийцев и немцев. Кажется, потерял брата сразу после начала войны и намерен мстить… — Фанни закатила глаза. — Ах, я именно так воображала мстителей — загадочен, красив, как принц, всегда в черном, молчалив и ни за кем не ухаживает! Представь, я решила показать ему тебя…
— Идея неплохая, дорогая моя. Я тоже не симпатизирую германцам, и не смотрю, как ты знаешь, ни на одного мужчину.
— А господин Доктор? Я все помню! — Насмешливо погрозила пальцем Фанни.
— Фи! Он нужен был лишь как ширма, чтобы отвязаться от прочих домогательств. Не думаешь же ты всерьез, что у меня такой паршивый вкус?
— Глупышка! Я-то лучше всех знаю — мадам Алуэтт не по зубам здешним сердцеедам. Вот Йордан Черне — это совсем другое дело. Поверь, я что-то смыслю в романтических флюидах.