Вызвав горничную, она спросила:
— Здесь имеется другой выход?
— Разумеется, сеньора, во двор. Только два господина-иностранца, приезжавшие сюда, много заплатили хозяину, чтобы он его запер до вечера.
— Спасибо, можешь идти.
Эжени медленно спустилась в холл и вышла на улицу. Почему-то, точно так же, как Алекс, она подняла лицо вверх и поняла, — он смотрел, прощаясь, на ее окно. Золоченый крестик собора поблескивал в вышине, напоминая о надежде и вере. Мысль помолиться, выпросить у неба шанс на спасение мелькнула в голове Эжени. Но она не стала просить — не стоит задерживаться в мире, полном жестокости и обмана. Гордо подняв голову, она зашагала вниз к знакомому скверу. Но пуля не настигла ее. Не затормозила, визжа шинами, серая машина. Эжени пощадили, оставили жить, обрекая на долгую, страшную пытку.
…Вернувшись домой, она кинулась в детскую. Лауренсия в испуге отскочила от кроватки с младенцем и недоуменно уставилась на хозяйку.
— За вами будто черти гнались, сеньора.
— Выйди. — Коротко приказала Эжени и прижала к себе сына. Это был единственный человек, которому она могла бы доверить все, но он бессмысленно гукал и пускал пузыри, тараща на мать голубые глаза. Эжени разрыдалась, судорожно сжимая тельце ребенка. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой, бессильной, обманутой.
…Телефон Хельмута не отвечал. Эжени не удалось разыскать его ни по одному из известных ей номеров.
Скоро она заметила, что за домом установлена слежка. Выходит, ждать ареста оставалось совсем не долго. До поздней ночи она просидела у окна, не зажигая света, ни о чем не думая и даже не сожалея. Все. что могло тревожиться, страдать от боли в ее теле, словно онемело, превратившись в сплошное гнетущее ожидание.
Прослушав, как часы пробили два раза, Эжени забрала спящего сына к себе в кровать и, свернувшись калачиком, уснула.
Глава 25
Неделя прошла в полной неизвестности. Все так же приносил овощи разносчик и приходила кормилица, чтобы дать грудь младенцу и оставить сцеженное молоко. По-прежнему поднималось летнее солнце и сладко пахли в саду пышно расцветшие розы. Эжени чувствовала — за каждым ее шагом следят. Все, кто заходят в ее дом, подвергаются проверке и вот-вот, наконец, за ней придут серые люди. Пытаться бежать в такой ситуации, да еще с маленьким ребенком, было совершенно бессмысленно. Да и не хотелось — Эжени с новой силой охватило ощущение предрешенности ее судьбы, о которой говорила Ханна.
…Лауренсия сияла от приятной новости:
— А у моей сеньоры воздыхатель объявился! Целый день возле дома топчется. То газету читает, то так ходит, — симпатичный, на иностранца похож… Выходит, помогла-таки Ханна. Один упорхнул, а уж другой у порога ждет.
— Ничего, скоро мой милый появится, — усмехнулась Эжени, хорошо представлявшая встречу с разоблачившим ее Хельмутом.
…Ночью ее разбудил стук в окно. Незнакомый мужской голос тихо позвал по-французски:
— Мадам Алуэтт! Не пугайтесь. Я от вашего друга.
Эжени впустила гостя — коренастый немец с ежиком рыжих волос мрачно посмотрел на нее.
— Забирайте ребенка, мы немедленно уезжаем.
Эжени безропотно переоделась и, собрав в сумку вещи сына, покорно вышла в гостиную.
— Это весь багаж?
— Мне больше не понадобится. — Спокойно заверила она, подумав о том, что будут ли ее держать в тюрьме или тайно расстреляют, наряды ей вряд ли пригодятся.
— И все же стоит прихватить пару костюмов. Только скорее, прошу вас. Давайте, я подержу малыша. — Предложил немец.
— Не стоит. Справлюсь сама. — Бросив одной рукой в чемодан без разбора какие-то платья, Эжени вышла в гостиную. — Я готова.
Машина гостя притаилась за соседним домом. Не зажигая фар, они тихо выехали из спящих переулков и рванулись по шоссе на восток.
— Последите, пожалуйста, чтобы за нами никто не привязался… Спокойный ребенок. — Заметил немец, глянув через плечо на спящего Генриха.
— Весь в родителей. — Коротко отозвалась Эжени.
— Признаюсь честно, мне не приходилось встречать таких молчаливых и не любопытных женщин. Ведь вы даже не поинтересовались, куда мы едем.
— Я не имею правил беседовать с незнакомыми людьми. А вы не сочли необходимым представиться.
— Мое имя вам ничего не объяснит. Вряд ли Хельмут упоминал про «старину Курта».
— Не припоминаю.
— Думаю, нам еще предстоит узнать друг друга получше. Но к светской беседе никто из нас, очевидно, не расположен.