Иногда работа в цеху останавливалась, потому что сырья не хватало: не доставляли то одного, то другого. На этот раз не привезли нитки. Герр Фассбиндер пошел прогуляться, а когда вернулся, выглядел расстроенным. Прежде я его таким не видела.
– Нам нужны еще работники! – неожиданно заявил он.
Я испугалась: что нам делать с новыми рабочими, если нечем занять тех, которые уже есть?
На следующий день в придачу к обычным ста пятидесяти работникам герр Фассбиндер привез еще пятьдесят матерей с детьми. Дети были слишком малы, чтобы делать что-то полезное в цеху, поэтому он посадил их сортировать нитки по цвету. Арон привез тюки белой ткани. Летом текстильный цех получил заказ на пошив пятидесяти шести тысяч маскировочных костюмов для Восточного фронта, и мы должны были сшить эмблемы в тон.
Я знала, поскольку сама обрабатывала все заказы, что договор на эту работу пока не заключен, а значит, мы просто превратились в ясли на общественных началах.
– Это тебя не касается, – отрезал герр Фассбиндер, когда я сказала ему об этом.
На этой же неделе объявили, что двадцать тысяч евреев будут депортированы из гетто. Староста Румковский договорился, чтобы количество сократили вдвое, но списки десяти тысяч тех, кто покидал гетто, были уже составлены. Первыми туда вошли цыгане, жившие в отдельной части гетто. Вторыми – преступники. Потом те, у кого не было работы.
Например, как эти пятьдесят матерей, которым повезло, что они сюда прибыли. Что-то мне подсказывало, что если бы герр Фассбиндер мог забрать все десять тысяч человек из списков на свою маленькую фабрику, то он бы обязательно это сделал.
В первую неделю января все внесенные в списки получили повестки – «приглашения на свадьбу», как мы иронически их называли, на вечеринку, на которую никто не хотел идти. Тысячу людей каждый день сажали в вагоны и вывозили из гетто. К этому времени наши новые работницы пообвыклись и стали пришивать эмблемы, как будто с рождения этим занимались.
Однажды вечером, когда я накрывала машинку чехлом, герр Фассбиндер спросил, как обстоят дела у моей семьи. Он впервые заговорил со мной о жизни вне этих стен. Я вздрогнула.
– Нормально.
– Никто в списки не попал? – напрямую спросил он.
И я поняла, что он знает обо мне гораздо больше, чем я думала, поскольку в эти списки попали родственники тех, у кого не было работы, или тех, кто совершил преступление.
Но какую бы сделку ни заключила Бася со старостой, он не обманул. Она не знала, где ее муж, жив ли он, но ее не рекомендовали к депортации из-за преступления Рувима.
Герр Фассбиндер выключил свет, и на фоне маленького окна в кабинете я видела только очертания его профиля.
– Вы знаете, куда их увозят? – выпалила я, неожиданно обретя в темноте смелость.
– На фермы в Польше, – ответил он.
Наши взгляды встретились. Так нам сказали о Рувиме несколько месяцев назад. По моему выражению лица герр Фассбиндер видел, что я ему не поверила.
– Это война, – тяжело вздохнул он. – От войны не убежишь.
– А если бы у человека были документы? – прошептала я. – Христианские документы.
Не знаю, что толкнуло меня приоткрыть ему, немцу, свою самую большую тайну, которую не знали даже родители. Но что-то в этом человеке, в том, на что он пошел, чтобы защитить людей, которые были ему чужими, вызвало у меня доверие.
– Если бы у человека были христианские документы, – произнес он после продолжительной паузы, – я бы посоветовал ему ехать в Россию и оставаться там, пока война не закончится.
Я вышла в тот вечер с работы и расплакалась. Не потому, что герр Фассбиндер был прав, не потому, что я знала, что никуда не уеду, ведь это означало бы оставить свою семью.
А потому, что, когда мы запирали контору в темноте, герр Фассбиндер придержал для меня дверь, как будто я была юной дамой, а не простой еврейкой.
Несмотря на то что мы верили, будто составленные в январе списки – единственный ужасный момент в истории войны, несмотря на то что староста в своих выступлениях уверял, что мы стали для Германии незаменимой рабочей силой, прошло всего две недели, и немцы потребовали депортировать еще больше людей. Теперь слухи распространялись мгновенно, как пожар, потому что о тех, кто уезжал, больше никто и никогда не слышал. Сложно было представить, что человек, устроившись на новом месте, не попытался бы послать весточку своей семье.
– Я слышала, – однажды утром сказала Дара, когда мы ждали паек у бесплатной столовой, – что их убивают.
Мама настолько уставала на работе, что не могла часами выстаивать в огромных очередях, – мы стояли за едой гораздо дольше, чем ели ее. Отец продолжал трудиться в пекарне, а Бася забирала сына из яслей – официально ясли расформировали, но они продолжали функционировать нелегально на многих фабриках. На меня возложили обязанность получать еду и приносить ее домой. По крайней мере, со мной была Дара, и мне было не скучно.