Во время комендантского часа эсэсовцы и полиция обыскивали дома и забирали детей.
Мы слышали крики и выстрелы, но герр Фассбиндер велел всем сидеть тихо. Молодые матери, с трудом сдерживая слезы, качали на руках малышей, а детям постарше он велел раздать леденцы и разрешил играть с пустыми бобинами, как с кубиками.
К утру я была сама не своя. Не могла не думать о Басе и Меире – кто защитит их, если от отца осталась лишь тень?
– Герр Фассбиндер, – взмолилась я. – Отпустите, пожалуйста, меня домой. Мне восемнадцать, я уже взрослая.
– Для меня ты Meine Kleine, ребенок, – ответил он.
И тогда я совершила невероятно дерзкий поступок. Коснулась его руки. Как бы хорошо герр Фассбиндер ко мне ни относился, я не позволяла себе думать, что мы ровня.
– Если я вернусь домой завтра или послезавтра и обнаружу, что, пока меня не было, забрали еще кого-то, мне незачем будет жить.
Герр Фассбиндер долго и пристально смотрел на меня, потом направился к двери. Вышел на улицу и подозвал немца-полицейского.
– Эта девушка должна добраться домой целой и невредимой, – сказал он. – Это очень важно. В противном случае спросится с тебя. Ты понял?
Полицейский был немногим старше меня. Он кивнул, угроза наказания напугала его. Он поспешно повел меня домой и остановился, только когда я подошла к крыльцу.
Пробормотав по-немецки слова благодарности, я влетела внутрь. Света не было, но я знала, что это не остановит немецких солдат от того, чтобы войти внутрь и найти Меира. Отец вскочил, когда услышал, что я вошла. Он обнял меня и погладил по голове.
– Минуся, – прошептал он, – я думал, что потерял тебя.
– Где Бася? – спросила я.
Отец отвел меня к кладовке, пол в которой моя троюродная сестра Ривка сорвала больше двух лет назад. Кипа газет прикрывала лаз в подпол. Я отодвинула газеты и увидела блестящие Басины глаза, со страхом вперившиеся в меня. Я услышала, как Меир тихо сосет пальчик.
– Отлично, – сказала я. – Очень хорошо. Давайте сделаем еще лучше.
Я лихорадочно осмотрела квартиру, и взгляд мой упал на бочку, которую отец принес из пекарни. Раньше в ней хранилась мука, а теперь она служила нам кухонным столом, поскольку сам стол мы уже давно сожгли в печке. Я перевернула бочку на бок и покатила к кладовой, а потом водрузила над дырой в полу. Нет ничего странного в том, что бочка из-под муки хранится в кладовой.
Мы понимали, что они приближаются, потому что слышали людей в соседних квартирах – крики тех, кого забирали из семьи, и тех, кто оставался. Однако прошло еще три часа, прежде чем они вошли к нам и потребовали указать местонахождение Меира.
– Я не знаю, – ответил отец. – Дочь не возвращалась домой с тех пор, как объявили комендантский час.
Один из эсэсовцев повернулся ко мне.
– Скажи нам правду.
– Мой отец и говорит правду, – подтвердила я.
И тут я услышала… Покашливание, тихий плач.
Я тут же прикрыла рот рукой.
– Ты больна? – спросил эсэсовец.
Я не могла ответить «да», потому что меня забрали бы как больную, которая подлежит депортации.
– Водой поперхнулась, пошла не в то горло, – ответила я, в доказательство громко хлопая себя по груди.
После этого эсэсовцы перестали обращать на меня внимание и начали открывать шкафы, ящики, заглядывать всюду, где не спрятался бы и ребенок. Они тыкали штыками в матрасы: а вдруг мы спрятали Меира там? Искали даже в недрах дровяной печи. Когда они направились к кладовой, я замерла. Один из солдат пошарил винтовкой по полкам, сбрасывая на пол наш скудный провиант, потом подошел к пустой бочке и заглянул в нее. После обернулся и равнодушно посмотрел на меня.
– Если окажется, что она прячет ребенка, мы ее убьем, – сказал он и пнул бочку.
Бочка не опрокинулась, не покачнулась, только чуть-чуть сдвинулась вправо, потянув за собой газеты и открывая крошечную черную трещину – всего лишь намек на то, что газеты прикрывают зияющую дыру.
Я затаила дыхание, уверенная, что солдат ее заметил, но он уже крикнул другим, чтобы шли в следующую квартиру.
Мы с отцом смотрели вслед удаляющимся эсэсовцам.
– Пока рано, – прошептал отец, хотя я порывалась броситься к кладовой.
Он украдкой указал на окно, откуда мы могли видеть, как наших соседей выгоняют из домов, уводят, расстреливают. Через десять минут, когда солдаты ушли с улицы и отовсюду слышался только вой несчастных матерей, отец побежал в кладовую и отодвинул бочку в сторону.