Я кивнула, опять перелистала свой кожаный блокнот, откашлялась.
Я почувствовала, как перед глазами все плывет.
– Виновато не дикое животное, – выдавила я из себя. – Это ты сделал.
Каннибал улыбнулся, зубы его были в алой крови.
– Дикое животное, упырь… К чему эти тонкости?
Гауптшарфюрер засмеялся.
– Ты убил Баруха Бейлера.
– Ханжа. Ты можешь, положа руку на сердце, сказать, что не желала ему смерти?
Я вспомнила все те случаи, когда сборщик налогов приходил к нам в дом и требовал денег, которых у нас не было, принуждая отца заключать сделки, чем все больше и больше загонял его в долги. Внезапно я почувствовала, что меня вот-вот вырвет.
– Мой отец… – прошептала я. – Его ведь ты убил?
Когда упырь не ответил, я набросилась на него – ногти и злость были моим главным оружием. Я впивалась в его плоть, пиналась, била его руками. Я либо отомщу за смерть отца, либо погибну, пытаясь отомстить!
Я продолжала описывать приход Алекса, терзания Ани, когда она пыталась примириться с тем, что человек, которого она полюбила, брат зверя. И кто в таком случае он сам?
Я поведала о поспешном бегстве Ани из пещеры, о том, как Алекс бросился за ней, как она обвинила его в том, что он мог спасти ее отца, но не сделал этого.
– Твой отец не единственный, кто тебя любит, – признался Алекс. – В его смерти Казимир не виноват. – Он отвернулся, скрывая лицо. – Потому что его убил я.
Когда я закончила, последние слова повисли в кабинете, как дым от дорогой сигары – приятный и резкий. Гауптшарфюрер медленно хлопнул два раза в ладоши, потом довольно пылко зааплодировал.
– Браво! – воскликнул он. – Такого я не ожидал.
Я зарделась.
– Спасибо.
Я закрыла блокнот и села, сложив руки на коленях, в ожидании, когда он меня отпустит.
Но гауптшарфюрер наклонился ко мне.
– Расскажи о нем еще, – велел он, – об Александре.
– Но я уже прочла все, что пока написала.
– Да, но ты же знаешь больше, чем написано. Он уже родился убийцей?
– Нет, с упырями все по-другому. Человек сначала умирает насильственной смертью.
– Между тем, – заметил гауптшарфюрер, – и Александра, и Казимира постигла одна и та же несчастливая судьба. Совпадение? Просто не повезло?
Он говорил о моих героях так, как будто они существовали на самом деле. Хотя для меня они и были настоящими.
– Казимир погиб, когда пытался отомстить за убийство Александра, – ответила я. – Именно поэтому Алекс чувствует, что обязан его защитить. А поскольку Казимир более молодой упырь, он, в отличие от Александра, не умеет контролировать свой аппетит.
– Следовательно, у обоих было обычное детство. Были любящие родители, которые водили их в церковь, отмечали семейные дни рождения. Оба ходили в школу. Подрабатывали продавцами газет, рабочими, артистами. Но однажды – так уж распорядилась судьба – очнулись и почувствовали жажду крови.
– Так гласит легенда.
– Но ведь ты же, ты писатель! Можешь написать все, что угодно! – возразил он. – Возьмем Аню. В какой-то момент она готова уничтожить человека, который, как она думает, убил ее отца. Тем не менее ты рисуешь ее как героиню.
Я раньше не задумывалась над этим, но это правда. В жизни нет черного и белого. Человек, который ведет праведную жизнь, на самом деле способен совершить зло. Аня, как и чудовище, при определенных обстоятельствах также способна на убийство.
– Что-то в их воспитании, в их прошлом… Возможно, генетически было заложено что-то, что сделало их теми, кем они стали? – поинтересовался гауптшарфюрер. – Какой-то скрытый дефект? Ведь далеко не все после смерти становятся ожившими мертвецами.
– Я… я не знаю, – призналась я. – Но, думаю, именно нежелание быть упырем сделало Александра другим.
– Ты хочешь сказать, чудовищем с угрызениями совести?
Гауптшарфюрер встал и снял с крючка шинель из тяжелого сукна. На столе осталась нетронутая порция супа.
– Завтра еще десять страниц! – приказал он, вышел из кабинета и запер за собой дверь.
Я аккуратно перевязала ленточкой кожаный блокнот, положила его возле печатной машинки, подошла к письменному столу, взяла тарелку с супом…
И тут услышала, как отпирается замок. Я уронила миску, расплескав суп на деревянный пол. Гауптшарфюрер стоял в дверях, ожидая, пока я к нему повернусь.
Я задрожала – не знаю, что он сделает, когда увидит разлитый суп. Но он, казалось, ничего не заметил.