Иногда мы с папой спали на крыльце, где воздух был настолько свежим, что его можно было пить, а не просто дышать. Отец рассказывал мне о созвездии Льва, которое было прямо у нас над головой. Его назвали в честь мифического чудовища, Немейского льва – огромного свирепого зверя, чью шкуру не могли пробить ни ножи, ни мечи. Первым подвигом Геракла было задание победить льва, но он быстро понял, что стрелами чудовище не убить, поэтому заманил его в пещеру, оглушил и стреножил. Чтобы снять шкуру и принести ее в доказательство своей победы, он использовал твердый коготь самого льва.
«Видишь, Минка, – говорил отец, – все возможно. Даже самое ужасное чудовище когда-нибудь станет только воспоминанием». Он брал мою руку и водил моим пальцем в воздухе по самым ярким звездам созвездия. «Смотри, это голова, это хвост. А вот сердце».
Я умерла и увидела крылья ангела. Белые и бесплотные. Краем глаза я видела, как они взлетают вверх-вниз.
Но если я умерла, почему голова у меня тяжелая, как колокол? Почему я до сих пор чувствую эту вонь?
Я с трудом села и поняла, что на самом деле то, что показалось мне крыльями, было флагом – полоской ткани, трепещущей на ветру. Флаг был привязан к сторожевой башне, которая располагалась напротив барака, где я обитала.
Эта башня была пуста.
Как и та, что за ней.
Ни одного солдата вокруг. Ни одного немца. Точка. Лагерь походил на город-призрак.
К этому моменту и другие узники начали понимать, что же произошло.
– Вставайте! – воскликнула какая-то женщина. – Вставайте, они все ушли!
Людской волной меня смыло к забору. Они оставили нас умирать голодной смертью? Кому-нибудь из нас под силу разорвать колючую проволоку?
Вдалеке показались грузовики с красными крестами на бортах. В эту секунду я поняла, что не важно, хватит ли у нас сил. Теперь есть другие, у которых для нас сил хватит.
Осталась даже фотография, сделанная в тот день. Я однажды видела ее по телевизору в документальном фильме о 15 апреля 1945 года, когда к Берген-Бельсену подъехали первые британские танки. Я изумилась, когда увидела свое лицо на теле скелета. Я даже купила копию фильма, чтобы перемотать и остановить в нужном месте. Убедиться. Да, это я. В розовой шапке и рукавицах, а на плечах Сурино одеяло.
Я никому до этого дня не говорила, что попала в чей-то кинорепортаж.
В день, когда нас освободили английские войска, я весила тридцать килограммов. Ко мне подошел мужчина в форме, и я упала ему на руки, больше не могла стоять. Он подхватил меня и понес в палатку, которая служила лазаретом.
«Вы свободны, – вещали из громкоговорителя по-английски, по-немецки, на идиш, по-польски. – Вы свободны, успокойтесь. Везут еду. Помощь на подходе».
Вы спросите, почему я не рассказывала этого раньше.
Потому что я знаю, какой силой может обладать рассказ. Он может изменить ход истории. Спасти жизнь. Но он также может стать всепоглощающей воронкой, зыбучими песками, в которых застрянешь, не в силах писать свободно.
Вам может показаться, что человек меняется, когда становится свидетелем чего-то подобного, однако это не так. В газетах я прочла, что история повторяется в Камбодже. В Руанде. В Судане.
Правда страшнее вымысла. Некоторые выжившие хотят говорить только о том, что произошло. Они ходят в школы и музеи, храмы, проводят беседы. Они видят в этом смысл. Я слышала, как они говорят, что чувствуют ответственность, возможно, это даже смысл их жизни.
Мой муж – твой дедушка – говорил: «Минка, ты писательница. Представь, какую бы книгу ты написала!»
Но именно потому, что я писательница, я не могу этого сделать.
Оружие, которым владеет автор, – несовершенно. Есть слова, которые кажутся бесформенными и затасканными. Например, любовь. Я могу написать тысячу раз «любовь», и для разных читателей оно будет иметь тысячи значений.
Зачем пытаться перенести на бумагу слишком сложные, слишком всеобъемлющие, слишком подавляющие эмоции, ограниченные набором букв?
«Любовь» не единственное, что невозможно выразить словами.
«Ненависть» тоже.
«Война».
И «надежда». Да, надежда.
Понимаешь теперь, почему я не рассказывала свою историю?
Если пережил подобное, то знаешь, что нет слов, которыми можно хотя бы близко описать пережитое.
Если нет, то никогда не поймешь.
Часть III
Как чудесно, что никому ни секунды не нужно ждать, чтобы начать делать мир лучше.