– После того, что немцы сделали с тобой, как ты могла их простить?
Произнеся эти слова, я подумала о Джозефе.
– А кто сказал, что я простила? – удивилась бабушка. – Я никогда не смогу простить начальника лагеря за то, что он убил мою лучшую подругу.
– Я тебя не виню.
– Нет, Сейдж. Я имею в виду «не смогу» – в буквальном смысле, потому что не мне его прощать. Такое могла сделать только Дара, а из-за него это стало невозможным. Следуя этой логике, я могла бы простить гауптшарфюрера. Он сломал мне челюсть, но спас жизнь. – Она качает головой. – Но не могу.
Бабуля так долго молчит, что мне кажется: она заснула.
– Когда я сидела в карцере, – тихо произносит бабушка, – я его ненавидела. Не за то, что он одурачил меня и заставил поверить себе. И даже не за то, что избил. А за то, что вынудил меня утратить жалость, которую я испытывала к врагам. Я больше не вспоминала герра Бауэра и герра Фассбиндера. Я поверила, что все немцы одинаковы, и возненавидела их. – Она смотрит на меня. – А это означало, что я в тот момент была ничем не лучше их самих.
Лео следит, как я закрываю дверь спальни, когда бабушка засыпает.
– С вами все в порядке?
Я замечаю, что он убрал в кухне, сполоснул стаканы, из которых мы пили чай, смел со стола крошки и вытер его.
– Она спит, – отвечаю я совсем не на его вопрос.
Разве может быть все в порядке? Разве кто-нибудь может быть в порядке после того, что сегодня услышал?
– И Дейзи здесь, если бабушке что-нибудь понадобится.
– Послушайте, я знаю, как, должно быть, тяжело такое слушать…
– Нет, не знаете, – перебиваю я. – Это ваша работа, Лео, но лично вас это не касается.
– Откровенно говоря, касается, – признается он, и мне тут же становится стыдно.
Он посвятил жизнь тому, чтобы искать тех, кто совершил эти преступления. А я, когда подросла, не слишком старалась разговорить бабушку, даже узнав, что она пережила войну.
– Это Райнер Хартманн, верно? – спрашиваю я.
Лео выключает в кухне свет.
– Посмотрим, – отвечает он.
– Вы чего-то недоговариваете?
Он едва заметно улыбается.
– Я федеральный агент. Если я вам скажу, придется вас убить.
– Серьезно?
– Нет. – Он придерживает для меня дверь и убеждается, что за нами ее заперли. – Все, что нам на данный момент известно, – это то, что ваша бабушка была в Освенциме. Там служили сотни эсэсовцев. Мы до сих пор не опознали среди них вашего Джозефа.
– Он не мой Джозеф, – возражаю я.
Лео открывает дверцу арендованного автомобиля со стороны пассажира, чтобы я села, потом обходит машину и садится за руль.
– Знаю, вы кровно в этом заинтересованы. Понимаю, что вы хотели бы, чтобы все закончилось еще вчера. Но есть определенные правила, которым в моем отделе необходимо следовать, расставить все точки над «і». Пока вы были с бабушкой, я позвонил одному из своих историков в Вашингтон. Женевра подбирает фотографии и вышлет их экспресс-почтой мне в гостиницу. Завтра, если ваша бабушка будет в состоянии, мы добудем улики, чтобы запустить этот процесс.
Он отъезжает от дома.
– Но Джозеф мне признался! – настаиваю я.
– Вот именно. Он не хочет, чтобы его экстрадировали или отдали под суд, – в противном случае он бы признался мне. Мы не знаем, какие у него планы: то ли он пытается спрятаться за обманом, то ли у него странное предсмертное желание – существуют десятки причин, по которым он хочет, чтобы вы приняли участие в этом запланированном самоубийстве. А может, он полагает, что должен представить себя достойным осуждения, прежде чем вы примете решение. Не знаю.
– Но все эти подробности…
– Ему девяносто лет. Может быть, он последние пятьдесят лет смотрел только канал «История». Второй мировой войной занимаются многие специалисты. Подробности – это хорошо, но только если их можно привязать к определенному человеку. Именно поэтому, если нам удастся подкрепить его историю свидетельскими показаниями очевидца, который на самом деле встречал его в Освенциме, мы тут же заведем дело.
Я скрещиваю руки на груди.
– В «Законе и порядке» дела идут гораздо быстрее.
– Потому что вот-вот возобновят контракт с актрисой Маришкой Харгитей, – отвечает Лео. – Знаете, когда я впервые услышал показания узника концлагеря, то чувствовал то же, что и вы, – и свою историю рассказывала не моя бабушка. Мне хотелось убивать нацистов. Даже тех, кто и так уже был мертв.
Я вытираю глаза. Мне стыдно, что я расплакалась перед ним.
– Я даже представить не могу того, о чем она рассказывала.
– Я слышал такие истории пару сотен раз, – негромко говорит Лео. – Легче не становится.