– Я постоянно гадаю, какой из Джозефов настоящий? – бормочу я. – Человек, который написал сотни рекомендаций для детей, поступающих в колледж, подбадривал баскетбольную команду на решающих встречах и делился булочкой со своей собакой, – или тот, которого описала бабушка.
– Возможно, здесь нет «или – или», – говорит Лео. – Он мог быть и тем и другим.
– В таком случае, где была его совесть, когда он совершал в лагере все эти зверства? Или у него ее никогда не было?
– А какое это имеет значение, Сейдж? Для него точно не существует понятий добра и зла. В противном случае он бы отказался выполнять приказ убивать людей. А если совершил убийство, совести уже не найдешь, потому что сомнительно, что она появится, – это как обрести Бога перед смертью на больничной койке. И что с того, что последние семьдесят лет он был святошей? Жизни тех, кого он убил, уже не вернешь. Он это прекрасно понимает, иначе не стал бы молить вас о прощении. Он чувствует, что на нем до сих пор несмываемое пятно. – Лео подается вперед. – Знаете, в иудаизме не прощаются две вещи. Первая – убийство, потому что нужно обратиться к пострадавшей стороне и молить о прощении, а это, как видим, невозможно сделать потому, что пострадавший уже лежит на глубине двух метров под землей. А второй непростительный грех – опорочить человека. Как умерший не может простить своего убийцу, так и доброе имя нельзя восстановить. Во время холокоста не только убивали евреев, но и порочили их. Поэтому Джозеф, сколько бы он ни раскаивался в содеянном, на самом деле потерпел неудачу дважды.
– Тогда зачем пытаться? – удивляюсь я. – Почему он семьдесят лет совершал добрые дела, стараясь расплатиться с обществом?
– Все очень просто, – отвечает Лео. – Чувство вины.
– Но если чувствуешь вину, это означает, что у тебя есть совесть, – возражаю я. – А вы сказали, что в случае с Джозефом это невозможно.
От нашей словесной перепалки глаза Лео зажглись.
– Вы слишком умны для меня. Похоже, мне давно уже пора спать.
Он продолжает говорить, но я уже не слышу его. Я не слышу ничего, потому что неожиданно распахивается дверь кафе и входит Адам под руку с женой.
Шэннон склонила голову к мужу и смеется над тем, что он только что сказал.
Однажды утром, запутавшись в простынях в моей постели, мы с Адамом соревновались, рассказывая друг другу самые глупые шутки.
«Зеленое и с колесами? Трава – о колесах я придумала».
«Красное и пахнет, как синяя краска? Красная краска».
«Утка заходит в бар, и бармен спрашивает: «Что будете заказывать?» Утка не отвечает, потому что она утка».
«Ты видел новый дом Стиви Уандера? Да, красивый».
«Значит… в клуб заходит тюлень».
«Как заставить клоуна плакать? Убить его семью».
«Как назвать оказавшегося у тебя на крыльце мужчину, у которого нет ни рук, ни ног? Все равно, как его зовут».
Мы смеялись так заливисто, что я начала плакать и не могла остановиться, и дело было не в шутках.
Может, сейчас он рассказал Шэннон одну из таких шуток? Может быть, ту, что рассказывала я?
До этого я видела Шэннон только дважды, но впервые так близко, и нас не разделяет окно. Она из тех женщин, которым не составляет труда быть красавицами. Такие женщины могут носить рубашку навыпуск и выглядеть стильными, а не неряшливыми.
Не думая о том, что делаю, я придвигаю свой стул ближе к Лео.
– Сейдж! – восклицает Адам.
Не знаю, как ему удалось произнести мое имя и не покраснеть. Интересно, а его сердце колотится так же сильно, как мое? Заметила ли что-нибудь его жена?
– Ой! – пытаюсь я разыграть изумление. – Привет!
– Шэннон, это Сейдж Зингер. Ее близкие – в числе наших клиентов. Сейдж, это моя жена.
Меня замутило оттого, как он меня представил. С другой стороны, чего мне было ожидать?
Адам бросает взгляд на Лео, ожидая, когда его представят. Я беру Лео под руку. Следует сказать, он не смотрит на меня как на сумасшедшую.
– Знакомьтесь, Лео Штейн.
Лео протягивает руку Адаму, потом его жене.
– Очень приятно.
– Только что ходили на фильм с Томом Крузом. Вы смотрели? – заводит светскую беседу Адам.
– Пока нет, – отвечает Лео.
Я едва сдерживаю улыбку, Лео, наверное, думает, что «новый» фильм с Томом Крузом – это комедия 1983 года «Опасный бизнес».
– Мы достигли компромисса, – вступает Шэннон, – пистолеты и враги – для мужа, а Том Круз – для меня. Хотя я согласилась бы смотреть, как сохнет краска, – лишь бы вырваться из дома, оставив детей на няню.
Она улыбается, ни на секунду не отводя взгляда от моего лица, словно пытается доказать нам обеим, что мой шрам нисколько ее не смущает.