– Что ж, – говорит он, – я рад вас видеть.
Надо было остаться дома!
Но я гляжу на морщины Джозефа, и они разглаживаются прямо на глазах – и вот передо мной решительный подбородок начальника лагеря, который воровал, лгал, убивал. Я понимаю, что, по иронии судьбы, он получил то, на что надеялся: я верю в его историю. Верю настолько, что не могу стоять – меня вот-вот стошнит.
Ева выскакивает из дома и танцует у моих ног.
– Я кое-что вам принесла, – говорю я.
Лезу в рюкзак и достаю пакет со свежеиспеченными кексами.
– Мне кажется, наша дружба плохо отражается на моей талии, – говорит Джозеф.
Он приглашает меня в дом. Я занимаю свое обычное место за шахматной доской. Джозеф возвращается с кофе для нас двоих.
– Положа руку на сердце, не думал, что вы вернетесь, – говорит он. – То, что я рассказал вам в прошлый раз… слишком сложно понять.
«Даже представить себе не можете насколько!» – думаю я.
– Многие слышат слово «Освенцим» и тут же думают, что ты чудовище.
При этих словах я вспоминаю бабушкиного упыря.
– Я решила, что именно этого вы от меня и добиваетесь.
Джозеф морщится.
– Я хотел, чтобы вы ненавидели меня настолько, что готовы были бы убить. Но я не предполагал, чего это будет мне стоить.
– Вы называли лагерь «Всемирная задница»…
Джозеф прерывисто вздыхает.
– Мой ход, да?
Он подается вперед и забирает мою пешку конем. Он двигается осторожно, медленно. Древний старик. Безобидный. Я вспоминаю, как бабушка рассказывала, что у него дрожала рука, и смотрю, как он убирает мою пешку с деревянной шахматной доски, но все движения настолько прерывистые, что сложно сказать, есть ли у него хроническая травма.
Джозеф ждет, пока я вновь сосредоточусь на доске, и продолжает:
– Несмотря на сегодняшнюю репутацию Освенцима, я считал, что мне со службой повезло. Мне не грозила смерть от русской пули. В лагере был небольшой городок, куда мы ходили обедать, даже посещали концерты. Когда мы так отдыхали, можно было подумать, что никакой войны нет.
– Мы?
– С моим братом, который работал в Четвертой группе – администрации. Он был бухгалтером, я занимал более высокую должность. – Джозеф смел крошки с салфетки на тарелку. – Он подчинялся мне.
Я коснулась слона-дракона, Джозеф издал низкий горловой звук.
– Нет? – спросила я.
Он покачал головой. Тогда я положила руку на широкую спину кентавра – единственный ход, который у меня оставался.
– Значит, вы возглавляли администрацию?
– Нет. Я служил в Третьей группе. Был лагерфюрером СС.
– Вы были главным начальником фабрики смерти, – прямо заявляю я.
– Не главным, – поправил Джозеф. – Но среди высшего командования. Кроме того, я понятия не имел, что происходит в лагерях, пока не попал туда в сорок третьем году.
– И вы думаете, я в это поверю?
– Я рассказываю только то, что знаю. Моя работа не была связана с газовыми камерами. Я надзирал за живыми узницами.
– Вам приходилось их отбирать?
– Нет. Я присутствовал при прибытии составов, но отбирать – это была обязанность врачей. Я в основном прогуливался неподалеку. Наблюдал со стороны. Просто присутствовал.
– Надзиратель… – произношу я, и от этого слова во рту становится горько. – Смотритель за непокорными.
– Вот именно!
– Я думала, вас ранило на фронте.
– Меня ранило, но не так сильно, чтобы я не мог справляться со своими обязанностями.
– Значит, вы занимались узницами?
– Этим занимались мои подчиненные, SS-Aufseherin. Дважды в день они присутствовали на перекличке.
Вместо того чтобы передвинуть ладью, я тянусь за белой королевой – изысканно вырезанной русалкой. Я достаточно хорошо разбиралась в шахматах, чтобы понимать: я бросаю вызов судьбе, в последнюю очередь стоит жертвовать столь ценной фигурой.
Я ставлю русалку на пустую клетку, прекрасно понимая, что она стоит на пути у коня Джозефа.
Он поднимает голову.
– Вы же этого не хотите.
Я встречаюсь с ним взглядом.
– Буду учиться на собственных ошибках.
Джозеф, как и ожидалось, берет мою королеву.
– Что вы делали, – спрашиваю я, – в Освенциме?
– Я уже вам рассказал.
– Нет, – отвечаю я, – вы рассказали, чего не делали.
Ева устраивается у ног хозяина.
– Вам не обязательно это слушать.
Я не свожу с него взгляда.
– Наказывал тех, кто не мог выполнять свою работу.
– Потому что умирал от голода.
– Не я создал систему, – отвечает Джозеф.
– Но и не сделали ничего, чтобы ее остановить, – возражаю я.
– Что вы хотите от меня услышать? Что я сожалею?
– А как я могу вас простить, если вы не раскаиваетесь? – Я ловлю себя на том, что кричу. – Я не могу этого сделать, Джозеф. Найдите кого-то другого.