Он смеется.
Но Сейдж услышала.
– Тебе кажется смешным, что английский был для нее неродным, Энди? А сколько ты знаешь польских, немецких или еврейских слов?
Он выглядит испуганным.
– Я не думаю, что это смешно. Мне это кажется трогательным.
Я обнимаю Сейдж за плечи.
– Идем посмотрим, не нужна ли твоим сестрам помощь.
Когда мы отходим от мужа Пеппер, Сейдж хмурится.
– Такой урод!
– Возможно, – отвечаю я, – но разве плохо, что он хочет вспоминать твою бабушку с улыбкой?
В кухне Пеппер накладывает кубики сахара в стеклянную сахарницу.
– Я могу понять, когда не покупают сливки из-за жирности, но неужели у тебя нет ни капли молока, Сейдж? – спрашивает она. – Боже мой, у всех есть молоко!
– Я не переношу лактозу, – бормочет Сейдж.
Я замечаю, что когда она разговаривает с сестрами, то опускает плечи, становится своей уменьшенной, более бледной копией. Как будто еще сильнее старается казаться незаметной.
– Выноси! – велит Саффрон. – Кофе уже остыл.
– Здравствуйте, – вклиниваюсь я. – Меня зовут Лео. Я могу вам чем-то помочь?
Саффрон смотрит на меня, потом на Сейдж.
– Кто это?
– Лео, – повторяю я. – Коллега.
– Вы печете хлеб? – с сомнением спрашивает она.
Я поворачиваюсь к Пеппер.
– А что вас так удивляет? Пекари обычно носят клоунские костюмы? Или я одеваюсь как бухгалтер?
– Вы одеты как адвокат, – отвечает она. – Кто бы мог подумать!
– Отлично, – произносит Саффрон, проплывая мимо нас с блюдом, – потому что это просто преступление, что во всем штате нет ни одного пристойного гастрономического магазина. Как мне накормить шестьдесят человек копченой грудинкой из супермаркета?
– Ты забыла, что раньше тоже жила здесь? – кричит ей вслед Сейдж.
Когда ее сестры поспешно выходят из кухни, мы остаемся одни, и я слышу плач. Но плачет не Сейдж. Она тоже его слышит. Она идет на звук, открывает дверь в кладовую и обнаруживает там запертую Еву.
– Для тебя это настоящий кошмар, – бормочет она, когда берет собачку на руки, но смотрит на людей, собравшихся помянуть бабушку. Людей, которые хотят сделать ее центром внимания, когда будут делиться своими воспоминаниями.
Она держит таксу на руках, а я вывожу ее через черный ход в кухне, вниз по лестнице, через заднюю лужайку туда, где оставил арендованную машину.
– Лео! – восклицает она. – Что ты делаешь?
– Когда ты последний раз ела? – спрашиваю я, будто не слыша ее вопроса.
Это всего лишь ресторан гостиницы «Мариотт», но я заказываю бутылку дешевого красного вина и бутылку еще более ужасного белого, французский луковый суп и салат «Цезарь» с курицей; куриные крылышки, сырные палочки, пиццу с сыром, пасту феттучини с сыром и маслом, три шарика шоколадного мороженого и огромный кусок лимонного торта безе. Еды достаточно для меня, Сейдж, Евы и всех соседей на четвертом этаже, если бы я захотел их пригласить.
Любые сомнения по поводу того, что я увез скорбящую девушку из дома прямо с бабушкиных поминок, незаконно пронес собаку в гостиницу, где жить с собаками запрещено, рассеиваются, когда на щеки Сейдж возвращается румянец и она разбирается со всем стоящим перед ней изобилием.
Номер рассчитан на командированного, с небольшой гостиной с диваном и телевизором. Мы включили канал «Киноклассика», приглушили звук. На экране спорят Джимми Стюарт и Кэтрин Хепберн.
– Почему в старых фильмах люди разговаривают так, как будто у них челюсти свело? – спрашивает Сейдж.
Я смеюсь.
– Мало кто знает, что Кэри Грант страдал от патологии височно-нижнечелюстного сустава.
– Ни один актер из фильмов сороковых годов не говорит так, как простые необразованные американцы, – задумчиво произносит Сейдж.
Когда Джимми Стюарт наклоняется к Кэтрин Хепбёрн, Сейдж озвучивает его реплику:
– «Пообещай, что отправишься со мной, Мейбел. Я знаю, ты не моего круга… но я всегда могу начать заниматься боулингом по вторникам».
Я улыбаюсь, читая титры за Кэтрин Хепбёрн:
– «Прости, Ральф. Я никогда бы не смогла полюбить мужчину, который думает, что «напоить жену» означает загрузить посудомоечную машину».
– «Но, милая, – продолжает Сейдж, – как же мне поступить с этими билетами на чемпионат по автогонкам?»
Кэтрин Хепбёрн встряхивает волосами.
– «А мне, черт побери, какая разница!» – восклицаю я.
Сейдж улыбается.
– Голливуд многое потерял.
Она выключила телефон, потому что сестры станут названивать, как только обнаружат ее отсутствие. На краю дивана посапывает собака. На экране неожиданно вспыхивают яркие цвета рекламы. После черно-белого фильма буйство красок ошеломляет.