Серые тени окутывают номер в своеобразный кокон, мы оказываемся во временной петле. Иногда я просыпаюсь, обнимая Сейдж, иногда просыпается она, прижимаясь ко мне. Временами я слышу только биение ее сердца; а бывает, что ее голос окутывает меня, как запутавшиеся простыни.
– Это я виновата, – говорит она в какой-то момент. – После окончания университета мы с мамой собрались домой. Машина была забита доверху, в зеркало заднего вида не было видно ничего, поэтому я сказала, что сама сяду за руль. День стоял чудесный. Отчего становится еще хуже. Ни дождя, ни снега – не спишешь все на погоду… Мы ехали по автомагистрали. Я пыталась обогнать грузовик, но не заметила машины на другой полосе… Поэтому свернула в сторону. И все. – По ее телу пробегает дрожь. – Она не умерла. Не сразу. Ей сделали операцию, занесли инфекцию, и организм начал потихоньку отказывать. Пеппер с Саффрон говорят, что это был несчастный случай. Но я знаю, в глубине души они винят во всем меня. Как и мама.
Я прижимаю ее крепче.
– Уверен, ты ошибаешься.
– Когда она лежала в больнице, – продолжает Сейдж, – когда умирала, сказала мне: «Я прощаю тебя». Зачем прощать человека, если знаешь, что он ничего плохого не совершил?
– Иногда происходят ужасные вещи, – говорю я. Провожу большим пальцем по ее щеке, исследуя топографию шрамов.
Она ловит мою руку, подносит к губам и целует.
– Как и хорошие.
Я придумываю тысячу причин.
Всему виной красное вино.
И белое.
Накопившийся за эти дни стресс.
Стресс на работе.
Ее черное платье, облегавшее фигурку.
То, что мы были: 1) одиноки; 2) сексуально озабочены; 3) пытались заглушить скорбь.
Фрейд многое мог бы сказать о моих опрометчивых шагах. Как и мое начальство. То, что я сделал – воспользовался слабостью женщины, которая явилась инструментом для открытия очередного дела, которая всего несколько часов назад была на похоронах, – вопиющая низость.
И хуже всего, что сделал это не один раз.
Такса Ева недобро смотрит на меня. Еще бы ей смотреть приветливо! Она стала свидетелем этой постыдной, страстной, удивительной связи.
Сейдж все еще спит в спальне. Поскольку больше я себе не доверяю, то сижу на диване в трусах и футболке, дотошно изучаю дело Райнера Хартманна, каждой клеточкой чувствуя вину перед евреями. Я не в силах исправить то, что случилось вчера ночью, но я, черт побери, могу найти способ, чтобы не провалить дело.
– Привет.
Когда я оборачиваюсь, она стоит в моей белой рубашке. Она ей почти до колен. Почти.
Я встаю. Меня разрывают противоречивые чувства: схватить ее и унести назад в кровать или поступить правильно.
– Прости, – выпаливаю я, – это была ошибка.
У нее округляются глаза.
– Мне так не показалось.
– Ты вряд ли в состоянии правильно оценить ситуацию. Мне следовало быть осмотрительнее, ты не виновата.
– Мардж говорит, что для человека естественно испытывать жажду жизни, когда он на волосок от смерти. Было очень мило.
– Мардж?
– Она ведет занятия по групповой терапии.
– А-а, – вздыхаю я. – Чудесно.
– Послушай. Я хочу, чтобы ты знал: несмотря на то что увидел за несколько дней нашего знакомства, я обычно… не такая. Я не… ну, ты понимаешь меня.
– Понимаю. Потому что ты любишь женатого владельца похоронного бюро, – говорю я и взъерошиваю рукой волосы. – Вчера вечером я совсем о нем забыл.
– Все кончено, – отвечает она. – Навсегда.
Я вскидываю голову.
– Уверена?
– На все сто процентов, как говорят. – Она делает шаг ко мне. – От этого признания ошибка меньше не стала?
– Нет, – отвечаю я и начинаю расхаживать по номеру. – Потому что ты все равно фигурируешь в одном моем деле.
– Я думала, все кончено, некому опознавать Райнера Хартманна в Джозефе Вебере.
«Неправда!»
Это предупреждение красным сигналом проносится по полю моего мысленного сражения.
Без показаний Минки убийство Дары невозможно связать с Райнером Хартманном. Но узница концлагеря – не единственный свидетель этого правонарушения.
Там был и сам Райнер.
Если заставить его признаться в инциденте, который отражен в эсэсовских документах, – успех гарантирован.
– Есть еще один способ, – говорю я. – Но без тебя, Сейдж, не справиться.
Она садится на диван, рассеянно гладит собаку.
– Ты на что намекаешь?
– Мы могли бы надеть на тебя микрофон и записать ваш разговор. Заставь его признаться, что на него наложили взыскание за несанкционированное убийство заключенной еврейки.