Как только в замке поворачивается ключ, Ева бросается навстречу хозяину. Я поднимаю крошечную собачку и сажаю Джозефу на руки, чтобы она облизала ему лицо. Он широко улыбается.
– О, mein Schatz, как я по тебе скучал!
Глядя на их воссоединение, я понимаю, что для него это идеальные отношения. Чтобы его любили без всяких условий. Чтобы это существо понятия не имело о том, каким он раньше был чудовищем. Чтобы кто-то мог слушать его слезливые признания и не предать его доверия.
– Проходите, – приглашает Джозеф. – Я сделаю нам чай.
Я следую за ним в кухню. Он видит на столе свежие фрукты, открывает холодильник, находит там молоко, сок, яйца и хлеб.
– Вы не должны были этого делать, – говорит Джозеф.
– Знаю. Но мне хотелось.
– Нет, я имел в виду: не стоило утруждаться.
Как будто убивать его мне хочется!
«Была не была!» – думаю я.
– Джозеф! – Я выдвигаю стул, жестом приглашаю его присесть. – Нам нужно поговорить.
– Надеюсь, вы хорошо подумали?
Я сажусь напротив него.
– Разве я могла не думать?
Слышу, как на улице стрекочет газонокосилка. Окна в кухне открыты.
Черт!
Я преувеличенно громко чихаю. Встаю, обхожу стол, начинаю закрывать окна.
– Надеюсь, вы не против? Пыльца меня убивает.
Джозеф хмурится, но он слишком воспитан, чтобы жаловаться.
– Я боюсь того, что будет потом, – признаюсь я.
– Никто не увидит ничего подозрительного в смерти девяностопятилетнего старика, – смеется Джозеф. – А из родных у меня никого не осталось, вопросы задавать некому.
– Я сейчас не о юридических аспектах, а о моральных. – Я ловлю себя на том, что начинаю волноваться, и приказываю себе прекратить, думая о том, что Лео сейчас слышит, как шуршит мое платье. – Я чувствую себя дурочкой, задавая подобные вопросы, но вы единственный, кто может меня понять, ведь вы были там. – Я поднимаю голову. – Когда убиваешь человека… как потом с этим живешь?
– Я сам просил помочь мне умереть. А это разные вещи.
– Разве?
Он тяжело вздыхает.
– Может, и нет, – признает он. – Вы будете думать об этом каждый день. И надеюсь, будете считать это актом сострадания.
– Вы так к этому относились? – спрашиваю я – самое обычное течение разговора! – и замираю в ожидании ответа.
– Иногда, – говорит Джозеф, – они были такими слабыми. Многие из них. Они хотели освободиться, как я сейчас.
– Наверное, вы именно это внушали себе перед сном. – Я подаюсь вперед и ставлю локти на кухонный стол. – Если хотите, чтобы я вас простила, вы обязаны рассказать мне обо всем, что делали с ними.
Он качает головой, на глаза у него наворачиваются слезы.
– Я уже все рассказал. Вы знаете, кто я и чем занимался.
– Джозеф, какое самое ужасное преступление вы совершили?
Я задаю вопрос, и меня тут же осеняет – мы играем с огнем. То, что убийство Дары было зафиксировано в документах, вовсе не означает, что оно стало самым отвратительным преступлением, совершенным Райнером Хартманном против узниц. Это означает только одно – на этом преступлении он попался.
– В лагере были две девушки, – начинает он. – Одна из них работала у… моего брата, в его кабинете. Там стоял сейф с деньгами, которые находили в вещах заключенных. – Он потирает виски. – Понимаете, все так делали. Отбирали вещи. Драгоценности и деньги, даже партии бриллиантов. Некоторые офицеры, работавшие в концлагерях, стали очень богатыми. Я слушал новости и понимал, что жить рейху осталось недолго – пока американцы не ввяжутся в войну. Поэтому я все рассчитал заранее. Хотел взять как можно больше денег и обратить их в золото, пока они не превратились в бесполезные бумажки. – Джозеф пожимает плечами, смотрит на меня. – Узнать код сейфа оказалось парой пустяков, я же был лагерфюрером. Я подчинялся только коменданту, и когда от меня чего-то требовали, то не стоял вопрос, смогу ли я, а только насколько быстро смогу. Поэтому однажды я, узнав, что брата в кабинете не будет, открыл сейф, чтобы забрать все, что смогу вынести. Меня увидела девушка, секретарша брата. Она привела с собой подругу, которая работала на улице… Привела ее в кабинет, пока брата не было. Наверное, чтобы погреться, – продолжает он. – Я не мог допустить, чтобы девчонка рассказала брату то, что видела, поэтому застрелил ее.