Но я продолжаю водить его за нос.
– Вы хотя бы понимаете, какой вы эгоист? Хотите, чтобы меня арестовали? По сути, я жертвую остатком своей жизни, чтобы лишить вас вашей.
– Только не в этом случае. Никто не станет вести дознание, когда умирает старик.
– Убийство – это преступление, – говорю я, – на случай, если за последние шестьдесят восемь лет вы это запамятовали.
– Именно поэтому я и ждал такого человека, как вы. Если вы это сделаете, это будет не убийством, а состраданием. – Он встречается со мной взглядом. – Видите ли, Сейдж, до того, как вы поможете мне уйти из жизни, я хочу попросить вас еще об одном одолжении. Прошу меня сначала простить.
– Простить вас?
– За то, что я тогда сделал.
– Не у меня вы должны просить прощения.
– Не у вас, – соглашается он. – Но все те уже умерли.
Медленно вертятся колесики, и я наконец ясно вижу всю картину. Теперь я понимаю, почему со своим ошеломляющим признанием он обратился именно ко мне. Джозеф не знает о моей бабушке, однако во всем городе человека ближе к евреям, чем я, не найти. Я для него как семья жертвы преступления, за которое предусмотрена смертная казнь. Обладают ли родные правом искать справедливости? Мои прадедушка и прабабушка погибли от рук нацистов. Неужели они наделили меня правом вершить правосудие?
Я слышу голос Лео, эхом отдающийся у меня в голове. «Не знаю, как остановиться…» В своем мщении? Или в деле торжества справедливости? Между этими двумя понятиями очень тонкая грань, и, когда я пытаюсь на ней сосредоточиться, она становится все тоньше и тоньше.
Раскаяние, возможно, принесет покой убийце, но как быть с теми, кого он убил? Я могу не считать себя еврейкой, но разве у меня нет обязательств перед моими родными, которые исповедовали иудаизм, из-за чего их и убили?
Джозеф доверился мне, потому что считает меня своим другом. Но если его слова правдивы, человек, с которым я подружилась, которому доверилась, – кукла театра теней, плод воображения. Человек, который обманул тысячи людей.
От этого я чувствую себя грязной, как будто мне следовало бы лучше разбираться в людях.
В эту минуту я даю себе обещание обязательно докопаться, был ли Джозеф Вебер офицером СС. И даже если он окажется нацистом, я не убью его, как он этого хочет. Я предам его, как он предавал других. Выкачаю из него информацию и скормлю ее Лео Штейну. И Джозеф сгниет в тюремной камере.
Но ему не обязательно об этом знать.
– Я не могу вас простить, – спокойно отвечаю я, – потому что не знаю, что вы сделали. Прежде вам придется рассказать мне некоторые достоверные факты из вашего прошлого.
Черты лица Джозефа заметно расслабляются. Глаза наполняются слезами.
– Но фотография…
– Она ничего не значит. Откуда мне знать, что там вообще вы? Может, вы купили ее в Интернете.
– Понимаю. – Джозеф поднимает на меня глаза. – Первое, что вам необходимо обо мне знать, – говорит он, – это мое настоящее имя.
Если Джозефу и кажется странным, что через несколько минут я вскакиваю и прошу разрешения воспользоваться его ванной комнатой, он никак это не комментирует. Наоборот, направляет меня по коридору в небольшую уборную, в которой стены оклеены обоями в пестрых цветочках столистных роз и стоит маленькое блюдце с декоративным нераспечатанным мылом.
Я открываю воду и достаю из кармана мобильный телефон.
Лео Штейн берет трубку после первого же гудка.
– Его зовут не Джозеф Вебер, – приглушенно говорю я.
– Слушаю.
– Это я, Сейдж Зингер.
– Почему вы шепчете?
– Потому что сижу у Джозефа в ванной комнате, – отвечаю я.
– Я подумал, что, возможно, его зовут не Джозеф…
– Верно. Его имя Райнер Хартманн. В конце две «н». И дату рождения он тоже назвал. Двенадцатое апреля тысяча девятьсот восемнадцатого года.
«Как у фюрера», – сказал он.
– Следовательно, ему девяносто пять, – говорит Лео, произведя несложные подсчеты.
– Мне казалось, вы говорили, что искать их никогда не поздно.
– Не поздно. Девяносто пять – лучше, чем усопший. Но откуда вам знать, что он говорит правду?
– Я не знаю, – отвечаю я. – Но вы узнаете. Пробейте по базам данных и посмотрите, что всплывет.
– Все не так просто…
– Ничего сложного. Где ваш историк? Попросите его узнать.
– Мисс Зингер…
– Послушайте, я сижу в туалете старика! Вы же уверяли, что, зная имя и дату рождения, найти человека намного проще.
Он вздыхает.
– Посмотрим, что можно сделать.
Пока жду, я сливаю воду в туалете. Дважды. Я уверена, что Джозеф или Райнер – как он там желает, чтобы его называли! – сейчас гадает, не провалилась ли я в унитаз. Или, может, он думает, что я купаюсь в его раковине.