– Значит, все наши усилия напрасны? – спрашивает Сейдж.
– Мы делаем это потому, что ваша бабушка живет в США и мы просто обязаны обеспечить ей душевный покой.
Сейдж долго и пристально смотрит на меня.
– Хорошо, я отвезу вас к ней, – обещает она.
Есть в деле Райнера Хартманна факты, о которых Сейдж Зингер не знает.
Моя работа заключается в том, чтобы как можно меньше делиться с ней информацией, наоборот – выведывать все то, что знает она. Но даже в этом случае я не могу быть уверен, что суд соединит все точки воедино и осудит его. Я не уверен, что Хартманн проживет достаточно долго и получит по заслугам.
Пока все то, что пересказала Сейдж, – это информация, которую можно почерпнуть из американских архивов Мемориального музея «Холокост» или из книг. Военные действия и даты, военизированные формирования, карьерный путь. Даже о татуировках с группой крови можно узнать, внимательно изучая историю Третьего рейха. В жизни встречаются и более странные вещи, чем человек, который придумывает себе фальшивую биографию, каким бы невероятным это ни казалось.
Но в этом досье собраны подробности о Райнере Хартманне, которые только Райнер Хартманн – либо его непосредственное начальство и, возможно, ближайшее доверенное лицо – мог знать.
Ничего из этого Сейдж Зингер пока не упомянула.
Это может означать, что Джозеф Вебер не собирается обо всем этом рассказывать. Или Джозеф Вебер – не Райнер Хартманн.
В любом случае, если бабушка Сейдж, Минка, его опознает – это всего лишь еще один кусочек мозаики. Именно поэтому я возвращаюсь назад в Бостон – той же дорогой, что приехал из аэропорта Логана в Нью-Хэмпшир, – только сейчас рядом со мной сидит Сейдж.
– Вот так новость, – говорю я. – Еще никто в моем отделе не был настолько расстроен признанием, что потерял управление и сбил машиной оленя.
– Это случайность, – бормочет Сейдж.
– A bi gezunt. – Я поворачиваюсь к ней. – Это означает «Чтоб вы были здоровы!». Похоже, на иврите вы не говорите.
– Я не иудейка, я вам уже говорила.
Если откровенно, она спрашивала, какое это имеет значение.
– Ох, я просто подумал… – извиняюсь я.
– Моральные принципы не имеют никакого отношения к религии, – возражает она. – Можно поступать по совести и не верить в Бога.
– Значит, вы атеистка?
– Мне не нравится, когда навешивают ярлыки.
– Если вы выросли здесь, то держу пари, что не веруете. Непохоже, что местная община являет собой разнообразие религий.
– Наверное, именно поэтому Джозеф Вебер так долго и не мог найти кого-нибудь из еврейской семьи, – выдвигает предположение Сейдж.
– Знаете, на самом деле это не имеет никакого значения, если вы не намерены его прощать.
Она молчит.
– Вы же не собираетесь это делать? – переспрашиваю я удивленно. – Или я ошибаюсь?
– Я не хочу. Но часть меня говорит, что он всего лишь больной старик.
– Который, возможно, совершил преступление против человечества, – отвечаю я. – И даже если он стал матерью Терезой, сделанного не изменишь. Он ждал более полувека, чтобы признаться? Это не врожденная доброта. Это отсрочка.
– Значит, вы не верите, что люди меняются? Если однажды оступились, значит, вы плохой человек?
– Не знаю, – признаюсь я. – Но мне кажется, что некоторые пятна не смоешь. – Я смотрю на Сейдж. – В городе знают, что вы из еврейской семьи?
– Да.
– И Джозеф выбрал именно вас, чтобы покаяться. Вы для него такое же безликое создание, как и любой еврей шестьдесят пять лет назад.
– Или, может быть, он выбрал меня, потому что считает своим другом.
– Вы действительно в это верите? – удивляюсь я, но Сейдж не отвечает. – Чтобы получить прощение, человек должен раскаяться. В иудаизме это называется «teshuvah». Это означает «отвернуться от зла». А еще это не один шаг, а последовательность действий. Единичный акт раскаяния облегчает душу того, кто совершил зло, но не приносит облегчения тому, против кого это зло было направлено. – Я пожимаю плечами. – Именно поэтому евреи не ходят на исповедь и не читают молитвы по четкам.
– Джозеф утверждает, что с Господом уже примирился.
Я качаю головой.
– Примиряться нужно не с Господом, а с людьми. Грех – это не нечто глобальное. Это глубоко личное. Если ты с кем-то поступил плохо, единственная возможность все изменить – подойти к этому человеку и все исправить. Именно поэтому убийство у евреев не прощается.