Мгновение она молчит.
– К вам когда-нибудь приходили в кабинет и признавались в преступлении?
– Нет.
– В таком случае, может быть, Джозеф совсем другой, – говорит Сейдж.
– Он обратился к вам потому, что сам хотел почувствовать облегчение? Или для того, чтобы его жертвам было легче?
– Это же невозможно, – отвечает она.
– И потому вам его жаль?
– Не знаю. Может, и так.
Я сосредоточиваюсь на дороге.
– Немецкий народ выплатил миллионы долларов компенсации. Отдельным людям. Израилю. Но знаете что? Прошло почти семьдесят лет, а они так и не провели открытое заседание и не извинились перед евреями за преступления холокоста. Извинились где угодно – например, в Южной Америке. Но Германия? Союзникам пришлось силой тащить ее на Нюрнбергский процесс. Чиновники, которые помогали строить Третий рейх, остались у власти после войны, когда открестились от того, что они нацисты, и немецкий народ это проглотил. Молодежь в сегодняшней Германии, когда им рассказывают о холокосте, отмахивается, уверяя, что это давняя история. Поэтому я не думаю, что вы можете простить Джозефа Вебера. Мне кажется, что вы не сможете простить никого, кто имел отношение к холокосту. Мне кажется, вы захотите, чтобы они получили по заслугам. И попытаетесь смотреть в глаза их детям и внукам, не обвиняя их в грехах предков.
Сейдж качает головой.
– Разумеется, были немцы, которые лучше остальных, те, кто не хотел следовать тому, что говорил Гитлер. Если не видеть в них людей – не уметь прощать тех, кто просит прощения, – чем тогда вы лучше любого нациста?
– Тем, что я – человек, – отвечаю я.
Минка Зингер – миниатюрная женщина с такими же пронзительными голубыми глазами, как и у внучки. Она проживает в небольшом домике, у нее приходящая сиделка, которая тенью ходит вокруг своей подопечной, подавая очки для чтения, трость или свитер еще до того, как Минка надумает их попросить. Вопреки всем опасениям Сейдж, Минка заинтригована нашим знакомством.
– Расскажите-ка еще раз, – просит она, когда мы устраиваемся на диване в гостиной, – где вы познакомились с моей внучкой.
– Это связано с работой, – осторожно отвечаю я. И внезапно понимаю, почему Минка так рада мне. Ей хочется, чтобы мы с ее внучкой встречались.
Не стану лукавить: от одной мысли об этом меня словно током ударило.
– Бабуля, – вмешивается Сейдж, – Лео приехал сюда не для того, чтобы обсуждать мой хлеб.
– Знаете, что говорил мой отец? Настоящая любовь – как хлеб. Необходимо подобрать правильные ингредиенты, немного тепла и магии, чтобы она расцвела.
Сейдж заливается краской. Я кашляю в кулак.
– Миссис Зингер, я приехал сюда в надежде, что вы расскажете мне свою историю.
– Ах, Сейдж, я ведь дала почитать ее только тебе! Всего лишь глупая сказка о молоденькой девушке.
Я понятия не имею, о чем она говорит.
– Мадам, я работаю на американское правительство. Преследую военных преступников.
Глаза Минки Зингер тут же гаснут.
– Мне нечего сказать. Дейзи! – зовет она. – Дейзи, я очень устала. Хотелось бы прилечь…
– Я же вас предупреждала, – бормочет Сейдж.
Краешком глаза я вижу, как подходит сиделка.
– Сейдж очень повезло, – продолжаю я. – А вот моей бабушки больше нет. Мой дедушка был родом из Австрии. Каждый год двадцать второго июля на заднем дворе он устраивал большой праздник. Взрослых угощал пивом, а для нас, детей, надувал бассейн и кормил всех самым большим пирогом, какой только могла испечь бабушка. Я всегда думал, что это день его рождения. И только когда мне исполнилось пятнадцать лет, я узнал, что день рождения у дедушки в декабре. Двадцать второго июля он стал гражданином Америки.
Дейзи уже стоит рядом с Минкой, подхватив старушку под слабую руку, чтобы помочь ей встать. Минка поднимается и делает два шаркающих шага от меня.
– Мой дед участвовал во Второй мировой войне, – продолжаю я, вставая с дивана. – Как и вы, он никогда не рассказывал о том, что видел. Но когда я закончил университет, в качестве подарка он повез меня в Европу. Мы посетили Колизей в Риме, Лувр в Париже, поднимались в швейцарские Альпы. Последней мы посетили Германию. Он повез меня в Дахау. Мы увидели бараки, крематорий, где сжигали тела умерших… Я помню стену, у которой был вырыт под углом котлован, чтобы туда стекала кровь расстрелянных. Дедушка заявил, что сразу же после посещения концлагеря мы уезжаем из страны. Потому что я готов был убить первого встречного немца.
Минка Зингер оглядывается через плечо. В ее глазах стоят слезы.
– Папа обещал мне, что я умру от пули в сердце.