– В нашем мире, – говорила Дара, отбрасывая в сторону исправленную главу, – не будет точек с запятой.
Это было нашим любимым занятием – представлять совершенный мир, где будем верховодить мы с Дарой; место, где можно есть сколько захочешь булочек, не боясь растолстеть; место, где в школах не будет математики; место, где не станут столько внимания уделять правописанию.
Я оторвала взгляд от блокнота, в котором писала.
– Кажется неоконченной, да? Либо точку нужно поставить, либо запятую, но нужно выбрать.
В главе, над которой я трудилась уже час, было всего несколько предложений. Ничего не приходило в голову, и я знала почему. Я слишком устала творить. Вчера ночью родители повздорили, и шум меня разбудил. Я не слышала всей ссоры, но речь шла о миссис Шиманской. Она предлагала спрятать меня с мамой в случае необходимости, но всех нас она приютить не могла. Я не понимала, почему папа так расстроен. Мы с мамой вовсе не собирались от него уезжать.
– В нашем мире, – сказала я, – у каждого будет автомобиль с радиоприемником.
Дара хлопнула себя по животу, глаза ее загорелись.
– Не напоминай мне.
На прошлой неделе мы видели машину у «Водопада» – модного ресторана, где я однажды встретила кинозвезду. Когда из машины вышел шофер, мы услышали, как откуда-то изнутри льется музыка, проникает в душу и повисает в воздухе, как запах духов. Удивительно представлять, что можно взять музыку с собой в путешествие!
В тот же день я заметила на двери ресторана новую табличку: Psy i żїydzi nie pozwolonо. («Собакам и евреям вход воспрещен».)
Мы слышали рассказы о Хрустальной ночи. У мамы был двоюродный брат, чей магазинчик в Германии сожгли дотла, а наши соседи усыновили мальчика, родителей которого убили во время погрома. Рувим умолял мою сестру эмигрировать в Америку, но Бася не хотела оставлять родителей. Когда она сказала, что мы должны переехать в еврейский квартал, пока не стало еще хуже, отец заявил, что она преувеличивает. Мама кивнула на красивую деревянную буфетную стойку, которая весила килограммов сто и досталась нам от прабабушки. «Разве можно в один чемодан упаковать всю жизнь? – спросила она тогда. – Все воспоминания окажутся позади».
Я поняла, что Дара тоже вспомнила табличку на ресторане, потому что она сказала:
– В нашем мире никаких немцев не будет. – Потом засмеялась. – Бедняжка Минка! Такое впечатление, что тебе становится плохо при одной мысли об этом. Мир без немцев означает мир без герра Бауэра.
Я откладываю в сторону блокнот и придвигаюсь к Даре.
– Сегодня он вызвал меня три раза. Я единственная, кого он за занятие спрашивает больше одного раза.
– Наверное, потому, что ты все время тянешь руку.
Это правда. Немецкий – мой любимый предмет. Нам предоставляли выбор: французский или немецкий. Учительница французского, мадам Жениер, была старой монашкой с огромной бородавкой на подбородке, из которой торчали волосы. Зато учитель немецкого, герр Бауэр, был молодым мужчиной, немного похожим на актера Леона Либгольда, если прищуриться и немного помечтать, – как я обычно и поступала. Иногда, когда он заглядывал мне через плечо, чтобы исправить согласование рода в написанном тексте, я представляла, как он обнимает меня, целует и предлагает убежать с ним. Как будто подобное возможно между учителем и ученицей или христианином и иудейкой! Но герр Бауэр был очень симпатичным, и мне хотелось, чтобы он меня заметил, поэтому я посещала все занятия, какие он вел: немецкую грамматику, устную практику, литературу. Я была его лучшей ученицей, «звездой». Мы встречались с ним во время обеда, чтобы попрактиковаться в немецком.
– Glauben Sie, dass es regnen wird? – спрашивал он. («Полагаете, будет дождь?») – Ach ja, ich denke wir sollten mit, schlechtem Wetter rechen. («Да, мне кажется, нам стоит ожидать ненастья».) Иногда герр Бауэр даже позволял себе шутить со мной по-немецки. Noch eine weitere langweilige Besprechung! («Очередное скучное заседание!») – бросал он мимоходом, идя по коридору с отцом Янковяком и вежливо улыбаясь. Он знал, что священник не поймет ни слова, но я-то все понимала!
– Сегодня я заставила его покраснеть, – улыбнувшись, призналась я. – Сказала, что пишу стихи, и спросила его, как по-немецки будет: «Он заключил ее в свои объятия, и от поцелуя у нее дыхание перехватило». Надеялась, что, вместо того чтобы рассказывать, он мне это покажет.
– Ух ты! – вздрогнула Дара. – От одной мысли о немецком поцелуе у меня мурашки бегут по коже.