– Простите, – сказала она, делая шаг вперед. – По-моему, это вы обронили.
И она протянула ей сережки. Я точно знала, что секретарша их не роняла. Они были в ушах сестры, когда она собиралась на эту встречу. Это были красивые сережки – свадебный подарок Рувима.
– Бася! – охнула я. – Не смей!
Она улыбнулась секретарше и прошипела сквозь зубы:
– Минка, заткнись!
Секретарша поджала губы и схватила сережки с ладони сестры.
– Ничего не обещаю, – сказала она и направилась к закрытой двери.
На ней были шелковые чулки, которые удивили меня. Я не могла дождаться, когда же смогу рассказать Даре, что видела еврейку, которая выглядела не хуже, чем немецкая дама. Она постучала, и через мгновение я услышала низкий рокот из-за двери – позволение войти.
Секретарша оглянулась на нас и скользнула внутрь.
– Что ты будешь ему говорить? – прошептала Бася.
Мы решили, что переговоры буду вести я. Бася пришла как верная жена, но она боялась, что из-за своего косноязычия не сможет объяснить цель прихода.
– Я еще даже не знаю, попадем ли мы к нему, – ответила я.
У меня был план. Я хотела попросить старосту освободить Рувима хотя бы на время, чтобы на следующей неделе он смог отпраздновать с женой годовщину свадьбы. Это будет выглядеть как проявление настоящей любви, и если староста Румковский любил кого-нибудь, он в глазах своего народа станет адвокатом такой любви.
Двери распахнулись, к нам вышла секретарша.
– У вас пять минут, – заявила она.
Мы шагнули вперед, но секретарша схватила меня за руку.
– Она может войти, ты – нет.
– Но… – Бася растерянно оглянулась через плечо.
– Умоляй его, – подстегнула ее я. – Падай на колени.
Бася вздернула подбородок и шагнула в кабинет.
Секретарша села и начала печатать. Я нервно переминалась посреди приемной. Полицейский встретился со мной взглядом и отвернулся.
Через двадцать две минуты после того, как моя сестра ступила в личный кабинет еврейского старосты, она оттуда вышла. Ее блузка сзади выбилась из-за пояса. От красной помады, которую я взяла у Дары, осталось лишь пятнышко в левом уголке рта.
– Что он сказал? – выпалила я, но Бася схватила меня за руку и потащила из приемной Румковского.
Как только мы оказались на улице и горький ветер растрепал наши волосы, я опять пристала к сестре с вопросами. Бася отпустила мою руку, согнулась, и ее вырвало прямо на булыжную мостовую.
Я убрала волосы с ее лица. Решила, что это значит, что ей не удалось спасти Рувима. Именно поэтому я удивилась, когда через мгновение Бася повернулась ко мне – ее лицо было мертвенно-бледным, заострившимся, но глаза сияли.
– Его не отправят в Германию, – сообщила она. – Староста обещал, что отправит его в рабочий лагерь в Польше. – Бася схватила мою руку и сжала. – Я спасла его, Минка. Я спасла мужа!
Я обняла сестру, она обняла меня в ответ, но потом отстранилась.
– Маме с папой о том, что мы ходили сюда, рассказывать нельзя, – предупредила она. – Пообещай мне.
– Но они захотят узнать, как…
– Они решат, что Рувим сам договорился, – настаивала она. – Они не должны знать, что мы в долгу у старосты.
Это правда. Я достаточно наслушалась, как отец ворчит по поводу Румковского, чтобы понять: он не захочет быть обязанным этому человеку.
Ночью, когда Меир спал между нами, я услышала, что она тихонько плачет.
– Что случилось?
– Ничего. Все в порядке.
– Ты радоваться должна. С Рувимом все будет хорошо.
Бася кивнула. Я видела ее профиль, освещенный серебристым светом луны, – как будто статуя. Она посмотрела на Меира, коснулась пальцем его губ, как будто призывая его молчать либо запечатывая их поцелуем.
– Бася, – прошептала я, – как тебе удалось убедить старосту?
– Как ты и советовала. – Слеза скользнула по ее щеке, капнула на простыню. – Упала на колени.
Когда Рувима отослали в трудовой лагерь, Бася с сыном переехали к нам. Как в былые времена, мы с сестрой спали вместе, но сейчас между нами, как маленькая тайна, спал мой племянник. Меир учился распознавать цвета, звуки, которые издавали домашние животные, – раньше он видел их только на картинках. Мы постоянно твердили о том, какая он загадка, как Рувим будет гордиться сыном, когда вернется домой. Мы говорили так, словно этот день может наступить завтра.
Рувим не писал, и мы придумывали для него всяческие оправдания. Он слишком устал, слишком занят. У него нет доступа к бумаге и карандашам. Почтовая служба фактически перестала существовать. Только у Дары хватило смелости сказать вслух то, о чем все думали: может, Рувим не писал потому, что его уже нет в живых?