— Он меня возненавидит! – воскликнул Дмитрий.
— Нет. Он тебя полюбит. Позже, когда поверит, что мир вокруг него не рушится ему на голову.
— Это какой-то странный и страшный подход. Он же совсем ребенок, какая жестокость, какая армия?
— Я не имею в виду, что ты должен его бить или как-то мучить, Митя. Наоборот, любые наказания должны быть лишены насилия. Но ты должен стать ему командиром. Он должен четко знать, что именно тебе от него нужно в каждый момент времени. Это будет безопасно в системе его координат. Выполнил – получил награду, ошибся – взбучку. Это отношения между людьми – в его понимании. Если ты покажешь, что делаешь что-то для него и ради него – он испугается. Просто потому, что не верит и не знает, что так можно.
— Наташ, но как же… – почти застонал, Дмитрий. – Жизнь четырехлетнего ребенка не может состоять из одних приказов. Я бы с ним поговорил, объяснил ему, что он мне как сын, что я его уже люблю, хоть он и не в нашу породу уродился. Забитый ведь мальчишка, как я могу…
— Забудь! – перебила его женщина. – Пытался ты с ним вчера поговорить? И что, много он из твоих слов понял? Если не можешь, то лучше отдай его своим родителям, я поговорю с Алексеем Терентьевичем.
Дмитрий замолк и тоже уставился в окно.
— Это не навсегда. – вновь заговорила Наталья, накрывая его руку своей ладонью. – Он поймет все рано или поздно. Но именно сейчас все должно быть именно так, как я говорю. Поверь, Митя, я не понаслышке знаю, что именно чувствует сейчас этот ребенок. Я сама была на его месте и очень долго потом пыталась научиться жить самостоятельно. Жаль, что мне в свое время никто не помог.
1999 год
Бабушка Лия была совсем старенькая. Маленькая, сухая. Конечно, на самом деле она была ему совсем не бабушкой. Свою бабушку – Валентину Матвеевну Витя очень любил. Больше всего за сладкие ватрушки с творогом, которые она тайком подсовывала ему каждый раз, когда не видел дядя Дима. Он вообще считал, что дети должны питаться по расписанию, как в армии – завтрак, обед и ужин. А ватрушки перед едой – это излишество. И Витя старался следовать его требованиям. Отказывался, если его в неурочное время пыталась подкормить тетя Наташа. Но бабушкины ватрушки были самым большим искушением, отказаться от них было просто невозможно. Бабушка Лия жила в соседнем доме, забор в забор. В ее сад, Витя попал в первый раз, когда попытался сбежать от дяди Димы полтора года назад. Кажется, именно тогда началась их странная дружба. Побег, естественно закончился прямо во дворе у бабушки Лии. Она, вместо того, чтобы раскричаться и позвать соседа, потребовала, чтобы Витя помог ей собрать груши, раз уж проник в чужой сад в обход калитки.
В селе все дети эту маленькую старушку с тяжелым цепким взглядом звали – бабушка Лия, вот и Витя тоже стал. Взрослые, впрочем, за глаза кликали ее Гадюкой, чего мальчик никогда не понимал. Как не понимал, почему эта удивительная женщина ни разу не оскорбилась обидным прозвищем. Хотя взрослых бабушка Лия не любила, только детей. Вот и Витя частенько перелазил через дыру в заборе в её сад, когда хотелось сбежать от строгих порядков дяди Димы. И сколько бы последний не хватался за хворостину, дыру к соседке заделать так и не сподобился. Бабушка Лия пекла самые вкусные пироги со сливой, ее-то все дети и таскали из заброшенного колхоза полными подолами. Но больше сливового пирога, Витя любил, когда бабушка рассказывала истории. Они были совсем не такими, как скучные сказки из книжек. И в конце всегда была какая-то очень заумная мысль. “Женщины, – говорила она своим скрипучим голосом, – они что птицы Божии. Смотри, какие сильные, ни от кого не зависят, где хотят летают. Или совсем слабые – только в добрых руках живут. А уж какие красивые бывают, какие песни умеют петь. Да только каждую птицу лишь терпением и лаской, а не силой приручить можно. Сила она вовсе не в кулаках, она в остром уме должна быть...”
Больше всего бабушка Лия почему-то напоминала Вите маму в те дни, когда она была трезвой и доброй после прихода очередного мужика. И, хотя он почти не помнил то время – жизнь с дядей Димой заслонила прошлое, ласковое прикосновение к макушке или шутливый шлепок от бабушки Лии вызывал в памяти нечто невесомо-воздушное и такое теплое, что хотелось плакать. Впрочем, плакать Витя себе позволял только в ее доме, вне его считал это сопливым излишеством – мужчины не плачут.