— Уверена, он будет счастлив заполучить подробную историю этого места, — перебила ее Иззи.
— Все может быть, — кивнула Агги. — Ладно, я запущу вас туда и оставлю одних, но только, ради Бога, ничего там не трогайте.
— Господи, Агги, ну что ты в самом деле! — взорвалась Иззи. — Не будь смешной. Мы хотим всего лишь подышать атмосферой этого места, войти в образ. К тому же меня ты знаешь с детства, а Джоди, кажется, тоже не похожа на женщину, готовую оторвать камин от стены и умыкнуть. И вообще, мы оказываем тебе услугу, так и знай.
— Нам придется войти в дом через кухню, — позвякивая ключами, объяснила Агги, когда все трое прибыли на место. — Входная дверь совсем рассохлась, это сущий кошмар. В последний раз мне чудом удалось ее открыть.
Они обошли дом сбоку и приблизились к большим ржавым воротам во дворе, куда Джоди уже однажды заглядывала. Взвинченная до предела, она мысленно заклинала Агги поторопиться, но та неспешно перебирала ключи в связке, вставляла их в замок один за другим, пытаясь подобрать нужный ключ, и тихонько ворчала про себя.
«Да скорее же!» — хотелось крикнуть Джоди, но она благоразумно молчала. Если Агги передумает, им ни за что не попасть в дом, а Джоди сгорала от желания увидеть усадьбу изнутри.
Наконец проржавевший замок поддался. Агги откинула тугую дужку и с усилием толкнула скрипучую створку ворот. Джоди вбежала во двор первой, вертя головой по сторонам и стараясь сохранить в памяти каждую мелочь. Фотографии! Как же она забыла про фотографии? Нужно все тут сфотографировать!
В одном конце двора помешалась конюшня со сводчатыми дверями, здесь повсюду были развешаны подковы на счастье. Джоди рвалась рассмотреть все, но больше всего ей хотелось заглянуть в дом.
У кухонной двери им снова пришлось задержаться, пока Агги возилась с ключами, и Джоди показалось, что прошла целая вечность, прежде чем дверь наконец отворилась.
— Боже, да здесь сам черт ногу сломит, — скривилась Агги, входя в дом, где все заросло пылью и паутиной.
Джоди и Иззи весело переглянулись. Агги и в школе не могла похвастать богатым воображением, и долгие годы работы с недвижимостью ее не изменили. В Ратнари-Хаусе она не увидела ничего, кроме грязи и паутины, в то время как две ее спутницы восторженно замерли, глядя во все глаза на открывшийся им кусочек истории.
— Если хочешь, оставь мне ключи, Агги. Я верну их тебе через пару часов и сама запру дверь, — предложила Иззи.
— Ладно, — неохотно согласилась Агги. — У меня полно дел.
Иззи сочувственно кивнула, хотя слова риелтора вызывали у нее сомнения. За все время, что она провела в офисе Агги, телефон ни разу не позвонил. Похоже, фирма «Уинтерс и сыновья» еле сводила концы с концами. «Хорошая реклама могла бы помочь», — подумала Иззи.
— Ну конечно, ты занята, — заявила она (иногда можно и приврать ради благого дела). — Большое тебе спасибо, я за всем прослежу, можешь не волноваться. Ты даже не представляешь, как нам помогла.
После ухода Агги они смогли наконец заняться осмотром дома. Иззи не знала, с чего начать. Она медленно обошла большую кухню с огромной старой плитой «Ага». Кажется, бабуля как-то говорила, что готовила на этой штуковине. С ума сойти! К этой чудовищной громадине не так-то просто приноровиться, а если вдруг погаснет огонь, разжечь его снова, должно быть, целая история.
На одной из стен в три ряда висели колокольчики с названиями комнат: библиотека, гостиная, кабинет, первая спальня, вторая спальня и так далее. Оглядев их, Иззи живо представила себе слуг, мчащихся сломя голову через весь дом под требовательный трезвон колокольчика.
Справа от кухни помещалась просторная судомойня с двумя исполинскими мойками, на полу там громоздилось множество старых деревянных ящиков, и повсюду были разбросаны газеты (возможно, чтобы защитить пол от влаги). За дверью обнаружились целые залежи газет — аккуратно перевязанные бечевкой пачки, сложенные одна на другую. «Должно быть, их собирали годами», — подумала Иззи.
Это была темная комната с единственной лампочкой под потолком, и Иззи тут же вообразила себе девушку с загрубевшими от работы руками, которая сидела здесь в потемках и скребла картошку или чистила горы лука и моркови. До сих пор Иззи не считала себя особенно чувствительной натурой, но здесь, в этом старом доме, казалось, даже стены хранят память о бесчисленных полчищах слуг, сновавших когда-то по коридорам и залам.
— Иззи, посмотри, это черная лестница, — раздался голос Джоди. — Иди сюда.
Иззи вышла из судомойни и очутилась в небольшом холле. Пол здесь был выложен простыми каменными плитами, ледяными, несмотря на летнюю жару. Сюда выходило множество маленьких дверей, и Иззи торопливо распахнула ближайшие две. За одной дверью обнаружилась комната для обуви, где стояли старые ботинки, покрытые толстым слоем пыли, в соседней кладовой хранились одни лишь пустые бутылки и банки, да еще странное приспособление в форме косого бочонка на деревянной подставке и с массивной ручкой сбоку.
«Это маслобойка», — догадалась Иззи, довольная собственной сообразительностью. Бабуля рассказывала, как сбивали масло в прежние времена: сначала снимали сливки с молока, а потом долго крутили ручку маслобойки, дожидаясь волшебного мгновения, когда в белой пахте вдруг появятся желтые комочки масла.
— Ты идешь? — позвала Джоди.
Они взбежали наверх по узким ступенькам и, миновав низкую дверь, выскочили в большой, просторный коридор. Они словно попали в совершенно иной мир, так мало было сходства между помещениями для слуг внизу и вторым этажом. Иззи замерла, с изумлением оглядываясь вокруг.
На стенах, покрытых бледно-зелеными шелковистыми обоями, яркими, разноцветными пятнами пестрели изображения крошечных экзотических птиц. Пронзительно-желтые, алые, небесно-голубые, будто нарисованные рукой искусного художника, они парили, раскинув нежные радужные крылышки. На деревянном полу под ногами лежал длинный обветшавший ковер. Когда-то он был очень красив: по краям тянулся замысловатый орнамент, а в середине огромные старинные розы сплетались в изящный узор.
Джоди торопливо бросилась к большим двойным дверям в дальнем конце коридора и широко распахнула их. Иззи следом за ней вбежала в светлую просторную гостиную с высокими раздвижными окнами и тяжелыми шелковыми шторами. Здесь сохранилась старая мебель, укрытая грязно-белыми полотняными чехлами. Пара золоченых стульев стояла напротив великолепного камина из белого мрамора, украшенного изящными резнями фигурками римских богинь. «Похоже на салон хозяйки дома», — решила Иззи. В этой изысканной роскоши предавалась неге какая-нибудь знатная дама, в то время как внизу, в судомойне, чистила кастрюли девушка-служанка.
Рядом располагались две огромные спальни — хозяина и хозяйки: мужская, с небольшой гардеробной и книжными полками вдоль стен, и женская, где прежде всего бросалась в глаза огромная кровать с пологом на четырех деревянных столбиках, покрытых тонкой индийской резьбой. Но драгоценные малиновые, с золотом, драпировки оказались проедены молью и висели жалкими лоскутами. Платяные шкафы и остальная мебель не подходили к красивой индийской кровати. Гардеробы — широкие, в стиле 1930-х годов — не отличались изяществом линий, их дверцы болтались открытыми, источая затхлый запах плесени. Маленький бамбуковый столику кровати был закапан свечным салом, и Иззи мгновенно представила себе, как последняя представительница рода Локрейвенов — маленькая сухонькая старушонка — укладывается спать и зажигает свечу, чтобы сэкономить на электричестве. Джоди сказала ей, что Изабелла Локрейвен скончалась в возрасте девяноста пяти лет. Она никогда не была замужем и всю жизнь прожила здесь, в родительском доме. Бабуля наверняка ее знала, ведь Изабелла была молодой девушкой, когда Лили работала в Ратнари-Хаусе, но Иззи была уверена, что с тех пор, как ее бабушка ушла со службы, эти две женщины никогда не встречались. Они были почти ровесницами, и у них нашлось бы немало общих воспоминаний, но служанку и госпожу разделяла высокая, непроницаемая стена, и Лили едва ли захотела бы ее разрушить.
Иззи вновь вернулась мыслями к детству. В те годы ей почти ничего не приходилось слышать о Локрейвенах, лишь иногда в городке болтали о том, как Изабелла приезжала в Тамарин на одном из своих древних авто. Все говорили, что дама — настоящая гроза дорог. Она ездила так, словно улица принадлежала ей одной, как когда-то в незапамятные времена.