Волны наслаждения, смешанные с лёгкой болью от растяжения, захлестнули Аню. Она стонала, её голос был заглушен поцелуями. Три тела, три источника удовольствия, три центра ощущения — всё это обрушилось на неё, превращая её в эпицентр дикой, необузданной страсти. Её разум затуманился, осталось лишь чистое, первобытное ощущение себя — желанной, открытой, полностью поглощённой. Она чувствовала, как её лоно сжимается, как её грудь набухает под ласками.
Рядом, на сцене, Лена переживала нечто подобное. Её стоны были громче, её смех, смешанный с криками, разносился по клубу. Она была в своей стихии, отдаваясь мужчинам с дикой, неукротимой энергией.
Мужчины двигались в едином, безумном ритме. Один толкался глубоко, другой ласкал, третий целовал. Аня чувствовала, как её тело превращается в инструмент наслаждения, в сосуд, который наполняют до предела. Она выгибалась, дрожала, кричала, её тело подчинялось только инстинктам. Она потеряла ощущение времени, потеряла ощущение себя.
И когда она, казалось, вот-вот взорвётся от удовольствия, когда её тело потрясли судороги оргазма, мужчины, один за другим, излились в неё, их горячее семя наполнило её, обжигая.
Наступила короткая пауза. Мужчины отстранились, тяжело дыша. Аня лежала, полностью опустошённая, но при этом невероятно насыщенная. Её тело было мокрым от пота, её волосы разметались, а губы были припухшими от поцелуев. Ей казалось, что она только что пережила смерть и рождение одновременно.
Но едва она успела осознать произошедшее, как к ней уже склонились новые трое мужчин. Их тела были свежими, полными нового желания. Они улыбались, их взгляды были полны предвкушения. Аня почувствовала лёгкий шок, но он тут же сменился новой волной возбуждения. Её тело, уже растянутое и податливое, без сопротивления приняло их.
И всё началось сначала. Новые прикосновения, новые запахи. Они уже не различали лиц, не различали тел. Было только наслаждение. Непрерывное, всепоглощающее, дикое. Их стоны стали инстинктивными, а движения — автоматическими. Они были лишь телами, которые дарили и принимали удовольствие.
Циклы сменяли друг друга. Трое мужчин, затем ещё трое, затем ещё. Аня чувствовала, как её тело превращается в храм наслаждения, который наполняют до предела, а затем вновь и вновь. Она была измождена, но её желание, казалось, никогда не угасало. Она кричала, смеялась, плакала от удовольствия. Каждый новый мужчина приносил новое ощущение, новую грань наслаждения, новую глубину погружения.
Рядом Лена, казалось, была в ещё большем экстазе, её крики и смех разносились по клубу, её тело двигалось в безумном ритме. Константин Николаевич, стоящий у края сцены, с бокалом вина в руке, наблюдал за ними, его глаза горели, его улыбка была торжествующей. Он создал это. Он раскрыл их. Он показал им, на что они способны.
Аня была полностью опустошена, её мышцы дрожали, но при этом она чувствовала невероятную полноту. Она была сосудом, который был наполнен до краёв, а затем вновь и вновь. Её скромность, её прежняя жизнь — всё это было стёрто. Осталась только она — дикая, свободная, ненасытная. Она была готова к любой, самой безумной глубине наслаждения. И это было лишь начало.
Утро наступило не с рассветом, а с глубокой, всепоглощающей усталостью. Свет, пробивающийся сквозь окна закрытого клуба, казался чужим, слишком ярким. Аня лежала на сцене, её тело было одним сплошным комом ноющей боли и невероятного, всё ещё пульсирующего наслаждения. Она не могла пошевелиться. Казалось, каждый мускул, каждая клеточка её тела пережили тысячи смертей и рождений. Рядом Лена, раскинувшаяся на ковре, выглядела так же — измождённой, но при этом на её губах играла блаженная, чуть безумная улыбка.
Клуб был опустевшим, лишь несколько фигур двигались в полумраке, убирая беспорядок. И вдруг над Аней склонилось знакомое лицо. Константин Николаевич. Его взгляд был спокойным, но в нём читалась мягкая, почти отеческая забота, смешанная с глубоким удовлетворением.
— Ну что, нимфы мои, — прошептал он, и голос его был низким и ласковым. — Пора домой.
Он осторожно помог Ане подняться. Её ноги едва держали её. Каждый шаг отзывался болью, но это была приятная боль, напоминание о пережитом. Лена, с помощью ещё одного мужчины, тоже поднялась. Константин Николаевич накинул на Аню свой пиджак, а на Лену — чью-то накидку. Их тела были испачканы потом, запахами чужих мужчин, их собственными соками, но им было всё равно.