— Ну что, акварель моя, — начала Лена, и голос её был чуть хриплым, но уже с нотками привычной иронии. — Как прошло наше «развеяться»?
Аня, которая только что была поглощена эхом собственных ощущений, вздрогнула от неожиданности. Присутствие Лены, её прямой, проницательный взгляд, моментально выдернули её из мира интимных воспоминаний. Ей захотелось съёжиться, спрятаться, вернуть ту старую Аню, которая могла бы просто отмахнуться или покраснеть до кончиков ушей. Но что-то внутри неё не позволило. То, что произошло с Марком, а затем и с ней самой в душе, было слишком настоящим, слишком мощным, чтобы просто отмахнуться от этого.
Она подняла взгляд. И в этот момент Лена увидела это. Улыбку. Не прежнюю, смущённую и едва заметную, а медленную, чувственную, которая начиналась в уголках её глаз и постепенно расцветала на губах. В этой улыбке было столько тайны, столько нового знания, что Лена ахнула.
— Прошло… — голос Ани был немного хриплым, но звучал увереннее, чем когда-либо. Она сделала глубокий вдох, ощущая сладкое покалывание в животе. — Прошло… незабываемо.
Она ответила не словами, а этой улыбкой, этим взглядом, который словно говорил: «Моя прежняя скромность умерла этой ночью, Лена, и я ни о чём не жалею». Не было необходимости в деталях, в длинных объяснениях. Всё было написано в её изменившемся лице, в лёгком румянце, который только что проявился на её щеках.
Лена прищурилась, изучая Аню, а затем её губы растянулись в широкой, понимающей ухмылке. Она хлопнула себя по бедру, и её смех, обычно такой громкий, сейчас прозвучал мягче, почти с восхищением.
— Вот это я понимаю! — воскликнула Лена, подходя к Ане и легонько подталкивая её плечом. — Наконец-то ты перестала быть моей акварелью, Анька. Поздравляю, кажется, ты стала… маслом. И очень насыщенным!
Аня рассмеялась в ответ. И этот смех тоже был новым. Более глубоким, более свободным, исходящим откуда-то из самого нутра. Она почувствовала, как остатки напряжения растворяются, оставляя лишь чистое, пьянящее послевкусие ночи и утра. Она не была акварелью. Она была маслом, сочными, густыми мазками, готовыми к новому, яркому полотну жизни.
Ощущение эйфории после душа постепенно сменилось на нечто другое — острую, ноющую потребность. Желание, пробуждённое Марком и расцветшее в утренней тишине, не угасло, а лишь разгорелось с новой, почти болезненной силой. Аня чувствовала, как кровь пульсирует в венах, как каждая клеточка её тела жаждет продолжения, повторения, усиления того, что она испытала. Это было не просто физическое влечение, это было голодное любопытство, желание исследовать вновь открытые глубины себя.
Она взяла телефон. Пальцы чуть дрожали, когда она нашла номер Марка. Сделала глубокий вдох, почти молитву, и нажала вызов. Гудки. Один, второй, третий… Каждый гудок отдавался в её груди тяжёлым ударом. Надеялась услышать его низкий голос, который развеет все сомнения, обещание новой встречи, продолжения. Но вместо этого — тишина. Затем короткие, сухие бипы автоответчика. Он не взял трубку.
Сердце Ани сжалось. Разочарование, острое, как иголка, кольнуло её. Затем пришла лёгкая паника. Почему он не отвечает? Занят? Спит? Или… или это было для него просто мимолётное увлечение, ничего не значащая ночь? Внутренний холод начал просачиваться сквозь жар желания. Но этот холод лишь усилил голод. Тело, только что открывшее наслаждение, не желало мириться с отсутствием ответа. Оно требовало, настаивало, почти кричало.
Она снова набрала его номер. Снова гудки. Снова автоответчик. Теперь к разочарованию добавилась фрустрация. Нестерпимая, зудящая. Ей хотелось кричать, топнуть ногой. Она чувствовала себя обманутой, брошенной наедине с этим новым, диким желанием, которое разрывало её изнутри.
Лена, которая всё это время наблюдала за подругой, поставила на стол две чашки чая, её взгляд был внимательным и проницательным. Она видела, как Аня металась по комнате, как её пальцы судорожно сжимали телефон, как менялось выражение её лица — от предвкушения к боли, а затем к какой-то почти животной тоске.
— Ну что, акварель моя, — мягко произнесла Лена. — Не берёт трубку, да?
Аня вскинула на неё взгляд, полный обиды и какой-то дикой, невысказанной страсти. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Лена подошла ближе, положила руку на плечо Ани.
— Знаю я это чувство, — сказала она, и голос её был на удивление нежным. — Когда кажется, что тебя накачали самым сильным афродизиаком, а потом оставили одну посреди пустыни.
Аня посмотрела на неё, и Лена увидела в её глазах тоску, смешанную с горящим огнём.