Крошечная комната, обитая мягким материалом наподобие эластичного пенопласта, подводила к мысли о том, что здесь с успехом могли содержаться буйно помешанные. Так удобно биться головой об стену, не причиняя себе вреда. Если бы не ошейник, стальным объятием сжимающий горло, Прима решила бы, что именно умалишенной ее здесь и считают.
Яркий свет поначалу раздражал, потом стерся, уступив место темноте. Прима снова погрузилась в сумрачную атмосферу заброшенных коллекторов, туннелей, скрывающих в шахтах страшные тайны. Она снова блуждала среди гор мусора, по колено в воде, искала выход, каждый раз оказываясь в тупике. Снова тьма прижималась к ней всем телом, заскорузлыми пальцами царапала шею, льдом случайных, сорванных с потолка капель скользила за шиворот.
Со звуком выстрела распахнулась дверь, почти не отличимая от стен. В комнату, ставшую нестерпимо тесной, вошли двое вооруженных людей. Один остановился на пороге, с трудом вписавшись в косяк. Огромный, мощный, с квадратным подбородком, воинственно выдвинутым вперед. В руках он небрежно сжимал автомат. Дуло нацелилось черным глазком девушке в грудь.
Вторым вошел старый знакомый. По-хозяйски застыл посреди комнаты, широко расставив ноги.
Девушка по-прежнему сидела у стены, подтянув к груди колени. Взгляд ее, задержавшись на скрученном шнуре, подвешенном к потолку, медленно падал — оттолкнувшись от бритого черепа, отражающего свет лампочки, скользнул до подошв армейских сапог.
— Встать, — негромко приказал бритый и Прима подчинилась.
Выполняя условия неписанного договора, она поднялась. Цепь, на которой крепился ошейник приглушенно звякнула.
— Лицом к стене. Руки за спину.
Девушка повернулась к стене, ткнулась лбом в мягкую поверхность. Завернутые за спину руки тут же сковали стальные браслеты наручников.
— Ты будешь послушной девочкой, — ухо обожгло горячее дыхание.
Прима дрогнула, почувствовав как ее шеи коснулись руки бритоголового. Хватка ошейника ослабла и он упал на пол, обернувшись цепью словно сытая змея.
— Иди за мной, — тихо сказал бритый. — И без фокусов.
Прима вышла за дверь, обойдя посторонившегося охранника.
Коридор, выложенный на стенах металлическими рейками впечатлял. Лампы дневного света, нескончаемой шеренгой тянущиеся по потолку слепили глаза. В зеркальном металле плыли искаженные силуэты, струились по стенам, по дороге теряя то голову, то тело.
Девушка шла, сверля спину бритоголового тяжелым взглядом и недоумевала: каких именно фокусов он от нее ждал? Или это была секретная фраза, без которой весь спектакль с нацеленным на нее автоматом терял смысл?
У двери с кодовым замком мужчина остановился. Привычно набрал комбинацию цифр, открыл дверь и призывно кивнул головой.
— Входи.
То, что Прима увидела, ей не понравилось. Сияла хирургической чистотой маленькая комната без окон, с большим столом посередине и стеклянными шкафами по бокам. Света было много. Много больше, чем требовалось для маленькой комнаты. Огромная лампа с фасеточными кругами зонтом накрывала половину стола.
Пахло медикаментами. Из общей смеси Прима смогла безошибочно выделить только одну составляющую — спирт. Рядом со столом, как логическое завершение кошмара застыли два человека в белых халатах. Их лица скрывали хирургические маски, но выражение глаз, одинаковое до странности, не сулило ничего хорошего. Закованный в латы стерильности, оттуда, из глубины окаймленных синими тенями глаз, на Приму пялился откровенный цинизм палачей.
— Как ты, Циркач? — спросил человек в белом халате, обращаясь к бритоголовому.
— Все в порядке.
— Хорошо. Тогда не будем терять времени. Раздевайся, — и черные немигающие глаза впились в Приму.
Она стояла, не шевелясь. Умом понимала, что произойдет дальше, но странное дело — страха не испытывала. Циркач сделал шаг, оказавшись к ней близко настолько, что она разглядела каждую морщину на его лице. Взмахнул рукой, торопясь привести приговор в исполнение.
— Я сама, — всего на секунду опередила Прима атаку хищных пальцев, на бреющем полете приближающихся к отворотам ее куртки.
— Давай, — сказал бритый и отступил. Наверное он хотел, чтобы слово прозвучало твердо и по-взрослому. Однако похотливые ноты растянули последнее "а".
Нет, Прима не собиралась разыгрывать из себя героиню под дулом автомата. Весы, на чашах которых колебались непослушание и обреченная готовность плыть по течению, весьма ощутимо качнулись в пользу последнего.