Поэтому я оставил эту затею: игра не стоила свеч. Какими-то чудесами, превосходящими способности опытных мастеров, местные артефакты всё равно не блистали. Что-то лично для меня могут сделать придворные волшебники, как сделал для меня Грицелиус этот меч. А мне самому - в полной мере доступна артефакторика смерти.
Меч ощущался… Иначе. Иначе, чем обычно. Волнистое лезвие словно плыло, исказившись, но не утратив формы: но не это было главным. Те артефакты, что встречал я сам, на практике обычно никак себя не выдавали: и моя королевская регалия не была исключением, смиренно исполняя свой долг и передавая мне жизнь гвардейцев. Но в этот раз…
— Что же случилось с тобой? — прошептал я, приближаясь к мечу.
На миг я задумался, пытаясь сфокусироваться на ощущениях, чтобы понять, что именно здесь не так… А потом резко отбросил всё сомнения, потянувшись к рукояти. В конце-концов, это мой меч!
Волнистый клинок вспыхнул ярким пламенем, плавя камень, в котором находился. Рукоять раскалилась добела, сжигая кожу, мышцы, кости: и яростное, огненное присутствие горячей волной скользнуло в разум, пытаясь отыскать что-то. В голове сама собой всплыла картина коронации: и пламя опало, сменяясь мощным потоком жизни, залечивающим раны.
Меч узнал и признал меня, затихая. Но, прежде чем я успел обдумать такое поведение оружия, вокруг заклубился серый туман, из которого медленно, но верно формировались незнакомые мне фигуры, вставая полукругом напротив меня.
Воины. Высокие или коренастые, с разным оружием и доспехами: но неизменно красивыми, прекрасными даже в этих серых тонах. В их снаряжении был зримо ощутимо качество — а на серых лицах отражалась порода.
Короли, понял я, сопоставляя лица: некоторые я видел на портретах в королевском дворце Ренегона! Фигура Кормира II сформировалась последней, занимаясь место на краю полукруга. Но не она выделялась здесь: в самом центре стоял высокий, почти на голову обгоняющий ростом всех остальных звероватый громила, одетый в шкуры, украшенные множеством боевых трофеев. Он не был похож на средневекового короля: скорее на вождя какого-то племени, дикого охотника: в его фигуре читалась свирепость, а не аристократизм, в отличие от многих его потомков.
За спинами королей из тумана проступали фигуры их воинов: гвардии, что пала здесь в недавнем бою. Призрачная армия, что стояла передо мной в молчании.
Некоторое время мы молчали. Наверное, я странно смотрелся среди них: каждого короля Ренегона отличала своя печать власть, индивидуальность. Явно сделанные на заказ доспехи и оружие, уникальный стиль и даже движения, что были запечатлены в их позе. Я был одет в простые латы своей гвардии, неся на плечах простой черный плащ. Если бы не меч, пожалуй, меня было бы не узнать в сотне своих воинов.
Однако меня отличало другое. Я первым поднял своё оружие, направляя его на дикаря.
— Я пришёл сюда, чтобы забрать у вас всё. Королевство, власть, жизни… И вы, призраки былой славы этого места, молчите, застыв передо мной, потеряв дар речи? — Бросьте мне вызов за право власти, или бегите, признавая поражение: мне всё равно.
По ряду древних королей пробежала рябь. Мои слова им явно не понравились. Но их взгляды скрестились на основателе: звероподобном дикаре, что, похоже, был прародителем рода Ренегона.
Призрачный громила в шкурах слегка прищурился, смотря на меня, и заговорил.
— Ты не воин.
Убийца, шептал призрачный хор. Вор… Подлец... Лжец… Обманщик… Бесчестный…
Призраки всё шептали и шептали, превращая свой хор в неприятную канонаду. Я понимал, о чём они говорят, конечно. Всё их слова были правдой. В словах дикаря был и другой смысл: он просто не считал меня достойным битвы. Как если бы к королю пришёл простой рыцарь, бросая ему вызов: и тот просто вышвырнул бы его с порога, сочтя недостойным.
В другое время это вызывало бы у меня ярость: такое пренебрежение. Сегодня же мне было плевать.
— Я буду королём. И здесь будет великое королевство. Сражайтесь или уходите — это не изменит ничего.
Хор призраков смолк, а сами духи прошлого медленно развеялись. Но перед исчезновением их взгляды скрестились на Кормире - последнем из павших королей, словно бы предоставляя его духу право последнего ответа.