Внезапная в голову мне пришла иная аналогия, что заставила меня остановиться. Дитя…
Дух смерти был почти неразличимым невооруженным взором на фоне вечерних сумерек, но я чувствовал его присутствие ясно и отчетливо. Если так подумать, сколько ему? Не прошло и пяти лет с его создания. То, что я воспринимал как набор могущества, самообучение… Разве это нельзя сравнить с простым ростом? Ведь всё дети растут.
Я ошибался. Место, что я искал, сохранило свою память. Едва я шагнул в область города, когда-то опустошенную взрывом смерти Меллистрии, вал образов сам собой нахлынул на сознание: тяжелый, давящий, непривычный на фоне былого спокойствия и тишины.
Пламя, сквозь которое шагают оскаленные, ужасные лица живых мертвецов - преимущественно женщин. Солдаты в красно-золотых плащах, грабители и насильники, что внезапно обратились защитниками разоряемого ими города.
Это было внезапное, полностью неожиданное нападение могущественной нежити изнутри города, где уже заканчивалась война - но никто здесь не побежал и не дрогнул, ни мои солдаты, ни таллистрийки.
Отряд стражи Виталии яростно встречает своих недавних соседей шквалом клинков - но стальные мечи воительниц оставляют лишь бессильные зарубки на нежити, что до предела запитана силой.
– Дети! Уводите детей! – хрипит капитан, жестком отдавая приказ обрушить на улицу ближайшие дома.
Узкий, небольшой переулок, где была отчаянная рубка, с грохотом накрывает взрыв алхимического пламени, затягивая всё сизым дымом. Краем глаза капитан отмечает, как соседнюю улицу медленно затягивает пробивающимися сквозь камни улицы лианами: кто-то из повелительниц жизни вступил в дело, перекрывая проход. Но это оказывается фатальным: быстрые, невероятно сильные руки мертвеца разрывают кольчужный воротник, словно бумагу…
Кровь и стоны сотен и тысяч раненых. Смрад горящих трупов и тяжелые бои, что растянулись почти на половину города. Собственные мертвые, что восставали прямо на руках целителей, и рвали им глотки. Безжалостное пламя красных башен, что заливает город жизни…
Виталия была крупным городом, входившим, пожалуй, в тройку самых населенных городов королевств - только Дерея и Кордигард могли соперничать со столицей королевства жизни. Поэтому я бродил по её улицам целую ночь, погружаясь в воспоминания о последствия собственных решений. Кто бы мог подумать, что небольшая месть за давнее унижение может иметь такие последствия, верно? Проклятье, созданное тогда ещё молодым и неопытным некромантом, оказалось способно уничтожить добрую треть крупного города - и это я ещё изрядно ослабил его перед смертью королевы.
Возможно, кого-то подобное зрелище повергло бы в шок, заставило задуматься о своих поступках, раскаяться - но я встречал образы прошлого с равнодушием. Я совершал и более ужасные вещи, что ничего не трогали в душе, а здесь и вовсе не моей вины в случившемся - никто не заставлял Гастона убивать мою жену.
Воспоминание о ледяном маге остро кольнуло неприязнью изнутри. Скользкая была тварь - дважды убежать от меня сумел. Если бы я мог, я бы пытал его душу пару-тройку столетий, такой план испоганил, сволочь. Жаль, на плато не было времени, чтобы найти и пленить его душу…
Что же, теперь мне остался только его начальник. Впрочем, его я совершенно не опасался. Гастон, первый помощник верховного иерарха, по моим ощущениям был куда более близок к тому, чтобы быть угрозой, чем сам иерарх. Пусть он и уступал своему руководителю в силе - было что-то в характере, в железной решимости водяного мага такое, что заставляло с ним считаться.
Этериас никогда бы не решился убить беременную женщину за моей спиной, потому что был слюнтяем. Гастон же, поняв что проигрывает бой, ударил так, что заморозил саму смерть, взрывая ледяными лезвиями землю, камень, воздух, и разорвав даже мою защиту. Он не стеснялся бежать, когда надо было бежать, и не боялся убивать, даже воспитанный в церкви, что строго-настрого запрещает подобное. В нем был стержень…
Я нашел место, где погибли охотницы, только под утро. Небольшой, летний кабак, с прекрасной верандой на втором этаже - он пережил и нашествие нежити, и вымирание города. Лишь живая изгородь, некогда украшавшая его стены, обратилась сухими остовами лиан.