Увидев улыбку на его лице, Оветта перестала жевать, аккуратно положила свою редкой красоты вилку на стол и, наклонив голову набок, поинтересовалась:
– Ты смеешься над моим вопросом?..
– Нет, госпожа, – сдерживая смех ответил Вотша, – я смеюсь совсем над другим. – И опережая ее очевидный вопрос, продолжил. – Позволь мне спросить тебя?
– Спрашивай. – Неожиданно разрешила Оветта.
– Ты меня раньше видела? Мы когда-нибудь встречались с тобой?!
– Нет! – Покачала головой извергиня. – Такого наглого изверга мне никогда видеть не приходилось, и мне хотелось бы знать, откуда ты такой взялся?!
Этот вопрос сразу же насторожил Вотшу, но отвечал он совершенно спокойно, все еще тая улыбку на губах:
– Сейчас я еду из вольного торгового города Ласта в столицу стаи западных вепрей. Там у меня небольшое дело, после чего я, скорее всего, отправлюсь на Юг…
– Я спросила совсем не это! – Перебила его Оветта. – Я спросила тебя – откуда ты взялся? Где твоя родина?!
– Госпожа, – снова улыбнулся Вотша, на этот раз с некоторой грустинкой, – я не знаю своей родины, так же, как не знаю своих родителей. Я только помню, что с самого раннего детства жил в бродячей труппе актеров, и лицедейство стало первым, чему я научился.
– Актер, значит… – Продолжая разглядывать Вотшу, медленно протянула Оветта. – … И, наверняка, комик. Так куда ж ты, комик, путь держишь?..
– Сейчас я, госпожа, еду в Рожон, там у меня небольшое дело, а затем думаю снарядить караван на Юг.
– Так-так, – кивнула Оветта. – Ну что ж, комик, ступай, думаю, мы еще встретимся.
И она вернулась к обеду, а Вотша пожал плечами и пошел к выходу.
Спустя три часа Вотша пересек границу стаи западных вепрей и, проехав по тракту, соединявшую Ласт со столицей вепрей, Рожоном, с десяток километров, оказался в лесу, подступившему к самой дороге. Проезжих на дороге было немного, так что никто не увидел, как высокий, белоголовый изверг, медленно трусивший верхом на рослой вороной кобыле, вдруг послал лошадь через огораживающую дорогу канаву и исчез в лесной чаще.
Лошадь Вотши неторопливо шла по узкой лесной тропинке, прихотливо петлявшей между высоких серых елей, обегавшей заросли кустов и ямины, образовавшиеся на месте вывороченных бурей деревьев. Всадник, казалось, совершенно перестал контролировать движение лошади, он глубоко задумался. Вотша не беспокоился за отправленные им караваны – они придут в предназначенные места, где их уже поджидают знающие люди, которые позаботятся о том, чтобы прибывший груз был незаметно поднят в ничейные горы. Сейчас у него из головы не выходила эта странная, непонятная встреча с ластской «прелестницей». Сколько он ни пытался, ему не удавалось вспомнить, где он ее видел. Более того, чем больше он об этом думал, тем дольше его охватывало сомнение, была ли на самом деле это встреча? Может быть, он просто видел похожее лицо, хотя лицо Оветты, он толком и не мог разглядеть – вуаль почти полностью его прикрывала! И все-таки, он продолжал обдумывать эту, в общем-то, ничего не значащую встречу, задевшую его непонятно чем.
Лошадь, между тем, вышла на опушку леса, и Вотша, подняв голову, увидел, что солнце – огромный красный шар, висевший в небе слева от него, уже коснулось горизонта. Лесистый холм, на котором он оказался, полого спускался к небольшой речушке, поблескивающей серебристой ленточкой километрах в пяти. На ее берегу притулилась небольшая деревенька, где Вотша собирался переночевать, а на противоположном берегу речки снова начинался лес.
В деревеньке не было постоялого двора, зато были хорошие вотшины знакомцы, которыми он обзавелся с полгода назад, выручив одного из местных извергов на рынке соседнего городка. Тот в благодарность пригласил обменщика с Юга, коим представился Вотша, в свою деревню, а там уж белоголовый изверг легко смог расположить к себе чуть ли не всех жителей. Эту ночь Вотша решил провести в домике Сатса – самого, пожалуй, говорливого из жителей деревни. Откуда он узнавал новости, было совершенно непонятно, но в каждый свой приезд Вотша узнавал массу нового и… самого невероятного, что, по словам Сатса, произошло в Мире.
Небольшой домик Сатса, в котором хозяин жил со своей женой, молчаливой, в противоположность мужу, но приветливой извергиней и тремя ребятишками, был невелик. Однако Вотша не собирался теснить семью, хотя та была готова предоставить ему лучшее место, имевшееся в доме. Он рассчитывал провести ночь на чердачке небольшого сарая забитого в это время года сеном под самые потолочные балки. Его лошадь вполне могла переночевать рядом с этим сараем.
Ни Сатс, ни его жена не удивились появлению Вотши, они, казалось, ожидали его. На стол тут же был выставлен скромный ужин – молоко и лепешки с сыром, жена Сатса с детьми ушли в спальню, а хозяин дома уселся напротив гостя, занявшегося ужином и, поблескивая темными глазами, негромко спросил:
– Что слышно в Мире?..
Вотша, внутренне усмехнувшись, невнятно ответил: – Мир спокоен… – И, откусив от лепешки, прихлебнул молока.
– Спокоен?! – Тут же встрепенулся Сатс. – Как бы ни так! Говорят далеко на Юге, в горах вымерла целая стая многоликих!! Просто все, как один, перемерли, и теперь там изверги хозяйничают без надзора!!
Теперь уже Вотша усмехнулся откровенно, хотя сердце его вдруг заколотилось:
– Ерунда! – В голосе белоголового изверга не было сомнения.
– Ну, почему?! – Быстро переспросил Сатс, явно собираясь возражать. Однако Вотша не дал выложить ему свои возражения:
– Представь себе, что ваши вепри вдруг вымерли, долго вы проживете без новых хозяев?!
Сатс замер с открытым ртом. Похлопал ресницами, закрыл рот и пробормотал:
– Действительно!..
– И хочу сказать тебе еще одно. – Чтобы придать своим словам большую значимость, Вотша отставил в сторону кружку с молоком. – Подумай о том, что сделают с тобой многоликие, если узнают, какие «новости» ты разносишь по Миру?!
Он снова принялся за лепешки и молоко, в Сатс надолго замолк, глядя на Вотшу остановившимся взглядом. Только спустя несколько минут, он неуверенно пробормотал:
– Но… я ведь… Мне думалось, что ты… – И хозяин дома снова замолчал.
Вотша отставил в сторону опустевшую кружку, отодвинул тарелку с лепешками и, вздохнув, проговорил:
– Понимаешь, Сатс, каждый из нас должен сам заботиться о своей безопасности, о безопасности своей семьи. Ты прав, я не побегу выдавать тебя многоликим… Сейчас не побегу. Но ты, ведь, не знаешь, в каком положении я могу оказаться? Вдруг у меня образуются серьезные долги, или я перейду в своих делах дорогу многоликому, да мало ли трудностей может быть у любого изверга в этой жизни, Так почему бы мне, или кому-нибудь другому, не воспользоваться твоей промашкой, сказанной тобой… «новостью», чтобы поправить свое положение?! Береги себя, Сатс!
Он встал из-за стола и направился к выходу. У дверей остановился и, повернувшись к продолжавшему сидеть за столом хозяину, улыбнулся:
– Я в сене переночую, а тебе спокойного сна!
В сарайчике Сатса все было именно так, как ожидал Вотша. Плотно утрамбованный ворох сена высился до самых подстропильных балок, у стены стояла лесенка, по которой он забрался на этот ворох и, вытянувшись на своем душистом ложе, довольно подумал:
«Теперь Сатс не будет распускать язык и болтать о… «вымерших» многоликих!»
И тут же ему подумалось о другом.
«Но ведь я сказал ему… правду! Конечно, я хотел его просто напугать, чтобы он не трепался о том, что происходит на Юге, но мое предупреждение обосновано – ведь, в самом деле, любой, даже самый порядочный изверг вполне может при определенных обстоятельствах рассказать многоликим о болтовне Сатса! Получается, что в каждом изверге сидит зародыш негодяя и ждет… х-м… «благоприятных условий», чтобы проявить себя! – И тут же покачал головой. – Это все – разговор с Выжигой. Это он меня настроил на такие мысли».
Вотша заворочался на сене, его мягкое ложе вдруг стало очень колючим, неудобным, захотелось встать и пройтись под ночным небом, под прохладным ветром, который, может быть, освежит голову, прогонит тяжелые мысли. Он приподнялся… и тут же снова лег на свою шуршащую постель. Там, снаружи, уже взошел над горизонтом оранжевый глаз Волчьей звезды. Вотша уже давно не верил в то, что Волчья звезда высматривает беглых извергов и выдает их многоликим, но ее оранжевый блеск по-прежнему наводил на него тоску и наполнял тревогой.