- Не надо туда ездить, прошу вас, - граф умоляюще сложил скованные руки. – Там ходит один мерзавец с ружьём, оборотень – вероятно, он-то и есть убийца. Можете ни в чём мне больше не верить, если вам так угодно, но сейчас, ради всего святого, послушайтесь меня.
- Знаете, вы мне, пожалуй, даже нравитесь, несмотря на весь этот страшный хлам, который заменяет вам костюм. Нет, правда, - девушка легко дотронулась до дрогнувшей руки графа. – А я вам нравлюсь?..
Граф вжался в спинку сиденья.
- Зачем вы смеётесь надо мной, мадемуазель?
- Я и не думаю смеяться, - девушка пристально смотрела ему в глаза до тех пор, пока он не отвёл взгляда и на впалых щеках его не проступил бледный румянец. Девушка усмехнулась:
- Можете не отвечать, если не хочется.
Граф покаянно опустил голову. Наручники холодным ярким блеском разъедали бесцветное кружево манжет. Металлические браслеты щекотали запястья непривычно-жёстким прикосновением, и особенно уязвимой почему-то казалась бледная кожа рук в нежных голубоватых тенях вен. Когда граф решился осторожно взглянуть на девушку, та всё ещё с улыбкой продолжала смотреть на него.
- Вы работаете в полиции? Я думал, вы художница, фотограф… - неловко произнёс граф.
- Одно не мешает другому. И я не полицейская, если вас это так волнует. Я лишь иногда сотрудничаю с полицией.
- Но эти наручники… У вас, наверное, ещё и оружие есть… И вы совершенно одна. Такая работа не для вас, мадемуазель. Преступление – заставлять женщину заниматься всем этим. Не могу представить вас с оружием в руках, это противоестественно, с вашей хрупкостью и с вашей красотой…
- Ну вот, наконец-то вас потянуло на комплименты, - наигранно-насмешливо прервала графа девушка, - а то, знаете, тот, кто молча таращится, заставляет думать о себе как о маньяке.
- Простите меня, мадемуазель.
- Чего вы извиняетесь-то, чудак-человек? А насчёт моей работы – да не ваше это дело, чем я занимаюсь. Что вы вообще можете знать о моей работе?
- Не для вас она, - тихо повторил граф и прочёл в глазах девушки хмурый вызов.
- Вам ли судить? Вы же тень, ископаемое. У вас даже не хватает силы духа существовать в соответствии с законами своего собственного племени.
- Не понимаю, о каких законах вы говорите, - сказал граф, неуклюже сложив на коленях скованные, неловкие, чужие руки, - но вам, очевидно, доставляет удовольствие собственная храбрость при встрече с теми, кто знать не желает о человеческих законах. Вы коллекционируете такие встречи, а себя видите в роли укротительницы. Это опасное развлечение, мадемуазель.
С сухим смешком девушка устремила взгляд на дорогу. Автомобиль крадучись перебрался по узкому замшелому мосту. Граф смотрел, как стоячая речная вода вбирает в свою тихую холодную тьму медленные снежные хлопья.
- Можете радоваться, вы угадали, - жёстко произнесла девушка после недолгой паузы, - теперь моя очередь угадывать. Вы – повелитель рухляди и пыли, а ещё вы – самый натуральный книжный червь. Вы чахнете над заплесневелыми фолиантами и философствуете о смысле вашего бездарного бытия, а от вашей меланхолии готовы удавиться даже библиотечные крысы. Я права?
- Вы рассердились на меня, - печально ответил граф. – Извините. Мне очень жаль, если я вас чем-то обидел.
- Прекратите постоянно извиняться, не то я действительно рассержусь. Лучше ответьте, раз вы такой умный: что такое, по-вашему, нечисть, нелюди?
- Это те, кто без всякого сожаления отказались от человеческого облика, отреклись от стыда и совести.
- Любопытная трактовочка, - девушка тряхнула головой, откидывая с лица яркие кудри, её губы дрогнули в улыбке. – Вы, кстати, знаете, что на вас посеребрённые наручники?
- И что же? – спросил граф.
- У вас должны появиться ожоги на запястьях.
- Не вижу на то причины.
- Ну не видите, и ладно.
Разговор прервался долгой глубокой паузой. Всё было, как в начале пути: девушка смотрела вперёд, сидя очень прямо за большим рулём, а граф смотрел на неё, только руки его были теперь скованы, и он вытянул их на коленях, словно ожидая, что вот-вот кто-нибудь исправит недоразумение и освободит его от серебристых браслетов.
Ветви елей сомкнулись над дорогой так плотно, что лишь изредка хлопья снега долетали до перекошенных, провалившихся каменных плит.