– Что они говорят? – спросила Мила у Виктора, но тот медлил с ответом, и Ивар его опередил:
– Они говорят, что он оккупант.
Вдруг девушка решительно направилась к группе молодых людей, вырвала у одного из них тросточку и отдала ветерану.
– Прекратите глумиться! Если бы не этот человек, вас бы вообще не было!
Виктор наблюдал за происходящим с удивленно приподнятыми бровями. А парни тем временем отвернулись от старика, окружив Милу.
–Глядите, какая аппетитная телка, – нагло усмехнулся светловолосый молодой человек лет девятнадцати. – Познакомимся, малышка?
Он стал приближаться к девушке. Но она не двинулась с места. Жизнь в детском доме закалила Милу, и драться она не боялась. Когда наглец оказался совсем рядом и попытался схватить ее, журналистка резко вывернула ему руку за спину. Тот вскрикнул.
– Сука! Парни…– он не успел договорить.
Один из его друзей закричал:
– Валим отсюда, вон идет ее ... – далее следовало такое вульгарное матерное словечко (синонимом которого в литературе было «любовник»), что Мила невольно покраснела.
Виктор, не церемонясь, дал ощутимой силы подзатыльник тому, кто обозвал его этим оскорбительным емким словцом, сопровождая свое воспитательное действие тирадой на латышском. Мила ничего не поняла, а вот парни поспешили ретироваться, больше не открыв ртов.
Оставлять вот так ветерана журналистке показалось невежливо, и она разговорилась с дедушкой о памятнике.
– Вы часто тут бываете?
– Да, часто, – принялся неторопливо рассказывать он. – И внуков своих приводил. Когда впервые пришел сюда с ними, им было три и пять лет. Рассказал, что здесь каратели творили с людьми, так они плакали навзрыд! А сейчас тут все заросло. Кто-то потихоньку разбирает стену мемориала при попустительстве краевых властей и молчаливом согласии Резекненской городской думы. А ведь тут покоятся больше пятнадцати тысяч невинных жертв нацизма!
Дедушка помолчал и продолжил:
– Мемориал разрушается, и это никого не волнует. Властям не до жертв фашизма, у них есть дела посерьезнее. Совсем недавно стены мемориала возле памятника «Мать-яблоня» были испоганены надписями. Это кощунственно – так измываться над мертвыми!
Было заметно, что старику тяжело говорить, но он пересиливал себя.
– Если Анчупанский мемориал будет предан забвению, это еще один шаг к безнаказанности, вседозволенности, геноциду. Многие резекненские школьники даже не знают, что здесь в годы войны истязали и убивали мирных жителей Латгалии, Латвии…
Дедушка рассказал Миле о том, что раньше здесь повсюду цвели розы, сюда приезжали фотографироваться новобрачные. А сейчас Тропа Скорби уничтожена тракторами, которые вывозят лес, и совсем заросла бурьяном.
– Неужели здесь похоронены какие-то не такие люди? – возмущался старик.
Они беседовали не меньше часа, но все же Миле нужно было уходить. В глазах ожидавшего ее Виктора ясно читалось нетерпение и неприкрытая скука.
Отчего-то девушке было ужасно стыдно после случившегося. Даже хуже, чем после ее появления в ночной рубашке. Сев в машину, она покосилась на Виктора, но тот глядел вперед, на дорогу.
– Зачем вы вообще туда сунулись? – раздраженно проговорил он, когда автомобиль тронулся.
– Этому человеку нужна была помощь! И вообще на вашем месте я бы предложила отвезти его домой! Это было бы по-мужски, – Мила ответила не менее резко, нарочно задев его эго.
– Папа, но ведь тетя Мила права! Ты сам мне говорил, что старикам надо помогать, – неожиданно раздался с заднего сидения голос Ивара.
Виктор ничего не ответил и дальше всю дорогу молчал. А Мила с мальчиком обсуждали увиденное. Гораздо позже журналистку осенила мысль, что она так и не поблагодарила Виктора за вмешательство. И даже наоборот, упрекнула в недостатке мужественности…
Вечером на пороге дома появился Айварс с букетом цветов.
– Добрый вечер, мои родные! Сынок, Эля! – он вручил невестке розы. – Ивар, мальчик мой!
Дед обнял внука.
– А я не один. Знакомьтесь... – он не успел договорить, когда рядом возник молодой человек, при виде которого Мила ахнула.