Вероятно, большая часть того, что хранилось в подвале, являлось советским наследием научного института, несколько десятилетий работавшего в стенах Усадьбы. Во всяком случае, так мне показалось за те полтора часа, что я провел тут в своей первой вылазке, пройдя туда и обратно по прямой вдоль южного фасада между подножиями Восточной и Западной башен и осмотрев едва ли десятую часть сокрытых тьмой подземелий. Однако я с удивлением обнаружил в одном месте длинную металлическую стойку с плечиками, на которых висели старинного кроя фраки и смокинги, пышные бальные платья, старомодные макинтоши и пальто, изрядно пыльные, но сохранившиеся довольно прилично. Проходя мимо, я задел стойку плечом, и вешалки застучали, раскачиваясь, словно внутри старых костюмов и платьев загремели костями иссохшие мертвецы, призраки которых прятались от тусклого луча фонаря среди непроницаемой тьмы. С вешалкой соседствовал покрытый потеками белой плесени, но еще вполне крепкий книжный шкаф с закрытыми дверцами, за которыми на нескольких полках стояли, тесно прижавшись друг к другу, старые книги с излохмаченными, оторванными корешками и лежала невесть кем тут оставленная морская ракушка. Это место я отметил на своей схеме, чтобы вернуться: архивы и книги в связи с моей целью интересовали меня особенно, пусть даже обнаружить вдруг искомое забытым и засунутым в старый шкаф было чрезвычайно маловероятно.
Но более всего меня поразила находка в подземелье под Восточным крылом: в небольшом тупике оказались свалены в беспорядке оружие и доспехи наподобие тех, что стояли в Рыцарском зале. К стенам прислонились несколько копий и алебард, в одном углу тускло поблескивали выпуклые кирасы, в другом грудой были навалены сабли и палаши, имелся даже арбалет с металлической дугой лука, аутентичным изогнутым рычагом и толстой витой тетивой, висящий на вбитом в стену крюке вместе с рваным колчаном, из которого торчали три оперенных болта. Я не слишком большой знаток цен на подобные артефакты, но совершенно уверен, что продажа даже по самой низкой цене такого количества аутентичного воинского снаряжения почти пятисотлетней давности составила бы вполне приличную сумму, так что оставалось только дивиться, как все это не было разворовано за те годы, когда Усадьба стояла безлюдной, и еще более тому, почему все до сих пор брошено так, как есть.
Звучит как один из тех философских вопросов, на которые никогда не получишь ответа.
Но был и другой вопрос, куда более практический и приземленный, не дававший покоя моему любопытству, а может быть, интуиции. За ответом я отправился в кухню.
Приближалось время обеда, и на кухне было жарко от работающих на полную мощность конфорок и горячего вкусного пара. Пахло жареным луком и свежим хлебом, изрядный ломоть которого сидящий за столом Захар макал в топленое масло и с удовольствием отправлял в рот, наблюдая за Риммой, стремительно двигающейся между плитами и разделочным столом. Судя по всему, я появился в середине какого-то рассказа, который Захар, прожевав, продолжал с видом человека, не сомневающегося в ценности того, о чем повествует:
– …Ему однажды ружье подарили – два миллиона евро стоит! А рядом с домом у него была построена башня, высокая, ну вот как у нас тут башни, даже выше еще, и наверху – беседка, он там чай любил пить. Каждый день пил, и друзей еще приглашал, так прислуга по винтовой лестнице весь день туда и сюда с самоварами, с тарелками… Я, правда, эту башню только из-за забора видел, нас на территорию не пускали.
Римма охала и кивала, ни на секунду не прекращая движения. Она была невысокой, но ладной, и синий рабочий халат не мог скрыть того, чем одарила ее благосклонная природа. Захар задумчиво посмотрел на мелькающие перед ним обтянутые тонкой тканью упругие сильные ягодицы, повернулся, чтобы обмакнуть хлеб, встретился со мной взглядом, побагровел и вскочил, опрокинув стул. Римма обернулась на грохот и тоже увидела меня.
– Ой, Родион Александрович, напугали! Вы что же к нам? Если хотите чего-то, позвонили бы, я принесла бы сама или Сережу прислала…
– Захар, – спросил я, – почему вы не на занятиях? Что у вас сейчас, верховая езда?
– Не с моей спиной, – прокряхтел он, дряхлея у меня на глазах. – Меня Никита Гаврилович отпустили. У меня же ранение…
Он многозначительно скосил взгляд на Римму. Я знал, что никакого ранения у Захара не было: он единственный из фирсов, кто не имел реального боевого опыта, прослужил двадцать пять лет где-то в снабжении, а спину себе застудил, уснув зимой пьяным на улице.