– Вольно, – сказал я и обратился к Римме: – Подскажите, где мне найти Обиду Григорьевну?
Та сидела в столовой прислуги в окружении толстой раскрытой книги с разлинованными страницами, каких-то скомканных бумажек, чеков и калькулятора и, надев на кончик носа очки, щелкала клавишами и черкала карандашом. Обида Григорьевна вскакивать при виде меня не стала, что для прислуги было определенной вольностью, но возможно более приветливо улыбнулась и поинтересовалась:
– Господин Гронский, каким судьбами?
Я присел рядом с ней на краешек стула и улыбнулся в ответ.
– Обида Григорьевна, вот вы все знаете… – начал я.
– Ну так уж и все, – махнула она рукой, стремительно рдея от удовольствия.
– Безусловно, ведь вы столько лет работаете с Аристархом Леонидовичем и он вас так ценит! У меня есть вопрос: как вам удалось добиться того, что в подвалах нет ни крыс, ни мышей? Ни даже птиц на чердаке, насколько я мог заметить?
– Ой, у нас тут все это было! – закатила глаза Обида Григорьевна. – И крысы, и полевки, и змеи под Нижней террасой, и даже мыши летучие. Дом стоял двадцать лет почти бесхозным, только охрана жила да Леонид Иванович пару раз в год с семейством наведывался, как на дачу. Иногда гости случались, но это уж редко. Когда после его кончины Аристарх Леонидович решил в Усадьбу, так сказать, на постоянное жительство перебраться, мы сюда с мужем приехали – ахнули! И разруха, конечно, и вот живность, про которую вы спрашиваете. Все тут было. А уж с канализацией что творилось – это вообще лучше к обеду и не рассказывать. Герасим, бывало, буквально по колено, с лопатой…
– Так, а потом?..
– Ну а потом же тут был ремонт, когда решили Академию делать, приезжали несколько бригад специальных, ассенизаторы из Петербурга…
– Я про мышей и прочих, как от них удалось избавиться, да еще так, чтобы не возвращались?
– А они все сами ушли.
– Как это сами?
– Ну вот так, – она развела руками. – Буквально через пару недель, как Аристарх Леонидович сюда переехал. Мы уже и отраву закупили, и мышеловки, и дымовые шашки жечь собирались, а они раз – и все. Просто исчезли. Ни мышей не осталось, ни змей.
Она пристально посмотрела на меня через очки, потом опустила глаза и снова взялась за калькулятор и карандаш.
– Усадьба – место особое, Родион Александрович, сразу всего не расскажешь, тут пожить надо, – продолжила Обида Григорьевна, не поднимая взгляда. – Вы вот про птиц спросили, а замечали, что они даже на крышу у нас не садятся? Чайки с залива, бывало, покружат-покружат, да и улетят, но ни одна никогда не села. Вот так.
– Спасибо. Непременно за этим понаблюдаю.
Я встал и направился к двери.
– Позвольте мне поинтересоваться, – окликнула меня Обида Григорьевна, – если уж у нас такой разговор вышел. Не сочтите за дерзость, просто стало вдруг любопытно: а что это вы делали в подвалах и на чердаке?
Я подумал секунду и неожиданно решил сказать правду. Со мной такое случается изредка.
– На чердаке и в подвалах, Обида Григорьевна, я искал одну очень редкую книгу.
На субботу в Усадьбе Сфинкса был назначен большой прием – званый ужин и традиционный бал в честь осеннего равноденствия, а за день-два до него для воспитанников обыкновенно устраивалась парфорсная охота – во всяком случае, рекомендовалось это мероприятие именно так. По такому случаю завтрак в четверг перенесли на полчаса раньше, а Аристарх Леонидович был особенно красноречив, не в последнюю очередь еще и потому, что успел употребить портвейну прямо с утра, до того, как сесть за стол.
– Охота – освященная традицией привилегия знати! – сообщил он, значительно подняв палец. – До так называемой аграрной революции основу рациона питания человека составляла охотничья добыча. После того, как люди уселись на землю и стали кормиться с нее, большая часть утратила охотничий навык, а вместе с ним и право охотиться. Оно осталось лишь у правителей, военной элиты, сохранивших инстинкты хищников, на столах у которых всегда было свежее мясо, в то время как простолюдины ели зерно, будто мыши, и плодились, кстати, так же… Или траву, как скотина, впрягшись вместе с которой в плуг пахали землю, чтобы вырастить себе корм. Добытое на охоте мясо стало пищей для рыцарей и королей, а еще для тех, кто имел достаточно смелости им противостоять. Во времена моего детства была такая аудиосказка и еще мультфильм по «Бременским музыкантам», и вот там звучала фраза: «Разбойники жарили мясо и пили вино». Разбойники! Шериф Ноттингема преследовал Робина Гуда, ибо тот смел охотиться в его лесах, а крестьяне восхищались и складывали про него свои песни не потому только, что он что-то им раздавал из награбленного – в чем я лично, знаете ли, сомневаюсь, хотя может быть, – но потому, что он делал то, решиться на что не могли они сами, – жить свободным, а не покорно жевать запеченное перемолотое зерно, сетуя на тяжкую жизнь. Ну-ка, Дуняша, подай-ка мне ростбифу…