Сохраняя невозмутимый вид, я пояснила:
— Не сразу я поняла, какой паршивец мне в мужья достался. Первые годы хорошим прикидывался, работящим. Но когда умерла моя бабушка, я потеряла ребенка и слегла. Муженек воспользовался тем, что я болею, усадьбу Лорье продал, и на вырученные деньги в город уехал кутить, лошадь сменил, оружие каэровское купил, в благородные рядясь. А как спустил все, домой вернулся и стал попрекать меня, что детей у нас нет, бесплодной назвал, развода захотел. Добавил еще, что я дремучая деревенщина из Тулаха, которую в город вывезти стыдно. А я что? Я взяла и развелась с ним, благо что жрец-настоятель разрешил. И вернулась, деревенщина, в свой дремучий Тулах. Ничего не взяла из дома Вассов – в каком была платье, в том и ушла.
Мои слушатели довольно долго молчали, затем Лесли, тихонько прочистив горло, произнесла осторожно:
— Что, прям по бумаге развелись?
— Копия грамоты хранится в кивернесском храме.
Снова настало молчание, и снова долгое. Тулахчане глазели то на меня, то друг на друга, то на хозяина дома, сидевшего с каменным лицом. Даже молодежь, которая обычно приветствует бунт, и то смутилась.
Тогда я в упор посмотрела на Дермида как на самое влиятельное лицо в этом собрании, и спросила:
— Теперь жалеете, что пригласили меня? А я вот жалею, что так долго терпела. Давно надо было домой вернуться. Или и здесь меня не ждут? — уточнила я.
— Астрид, — вымолвил Дермид, — никто тебя не гонит… Но неужто так плох этот твой Васс? Ладно ты, девчонкой была, но как же твоя бабушка в нем паршивца не увидела? Она ведь прозорливая была и так радовалась, когда тебя замуж за него выдала.
— Да, радовалась. Говорила, что он далеко пойдет… Вот он и ищет себе новую жену, богатую. С меня-то все уже взял.
— Какая скотина, — покачала головой Лесли, и я выдохнула про себя: мне начинают сочувствовать.
— И никто не заступился за тебя? — спросил хмуро Дермид.
— Небось, только рады избавиться от чужачки… Так и не приняли меня, дикаркой лесной называли.
И снова, снова треклятое молчание! У меня аж давление скакнуло. Поужинала, блин… поговорила со «своими»… как бы не выгнали с вилами! И в моем-то мире многие разведенных женщин вовсю полощут, а уж тут…
Дермид резко встал из-за стола и сжал руки в кулаки.
— Какой позор! — сквозь зубы проговорил он. — Даже не верится! Не припомню, чтобы у кого-то из моих знакомых такое случалось!
«Доигралась, Аня…»
— Уж я бы поговорил с этим… с этим Тейгом! Я бы начистил ему лицо!
— А мы его еще принимали радушно, когда дом продавал, — добавила Лесли сердито.
— Астрид! — рявкнул лавочник.
— А?
— Молодец, что приехала! Правильно сделала! А то, что без всего осталась – это ничего, это наживное. Вот как вернется барон, я сам к нему схожу, потолкую насчет тебя.
— Вернется? — переспросила я. — Так его что же, нет в Тулахе?
— Нет. Болеет, кашель измучил. Потому и уехал к югу, в храм к жрицам, которые всякие хвори излечивают.
Вот он, закон подлости в действии! Барон Даммен – настоящий домосед, не любит выбираться далеко от дома, а я приехала как раз в тот редчайший момент, когда его нет!
— А кто же тогда принца сейчас принимает? — спросила я раздосадованно. — Супруга его, баронесса?
— Жена с бароном уехала, так что в замке только слуги остались.
— Отец, — встрял в разговор подросток с ломающимся голосом, — раз нет барона, принц будет распоряжаться в его замке?
— А грабителей он казнит? Мы это увидим? — спросила Нетта.
— Вы-то куда лезете? Не до вас! — отмахнулся от детей Дермид. — Астрид, бабушка твоя хорошей женщиной была, много добра Тулаху сделала, да и я тебя еще девочкой маленькой помню, как ты пела нам на праздниках… раз так все сложилось, живи у нас, сколько нужно. И денег не надо. Я понимаю, каково женщине одной статься в этом мире…
— Спасибо, — ответила я, и расстроенная, что барона нет, и приятно удивленная решением лавочника. — Не зря меня так домой тянуло.
Дальше были долгие расспросы о моей жизни в долине, о храме и разводе, да и о принце мы снова заговорили, и снова на пиво и пирог налегли. Но силенок у меня оказалось поменьше, чем у местных, так что я раньше всех удалилась, точнее, поднялась с гудящей головой в свою комнату, и, кое-как стянув с себя платье, легла в кровать.