— Не думала я, что у вас такая молодая и красивая повитуха в деревне, — сказала я, чтобы отвлечься в разговоре.
— А что такого? — отозвалась Лесли. — Она с малолетства свое ремесло еще изучила. Или надо быть горбатой и старой, чтобы лечить?
Рис рассмеялся:
— А я когда ее на ярмарке в Вирринге впервые увидел, тоже поверить не мог, что такая красотка – повитуха. И что пойдет за меня, если посватаюсь, — простодушно добавил мужчина.
— Чего бы за тебя не пойти? Всем ты у нас хорош, и вон как деревне удружил, привезя такую жену.
— Дети у вас очень красивые получились, — сделала я комплимент.
— В жену пошли. У меня-то лицо как топором вырублено, — снова рассмеялся Рис.
Так, болтая, мы и дошли до дома лавочника; Дермид с сыном уже ждали нас, сидя на скамье у входа. Дермид встал, пожал Рису руку, предложил зайти опрокинуть кружку, но последний отказался: жена, мол, ждет, да и не любит она, когда он в постель ложится с пивным духом.
Мы с Лесли тоже поблагодарили Риса за то, что проводил нас, и попросили еще раз передать Иннис благодарности. Затем, когда мы были уже в доме, Лесли отозвала меня и задала один вопрос:
— Ну, что Иннис сказала тебе?
— Плохого не сказала, хворей не увидела.
— Вот видишь! — обрадовалась жена лавочника. — Значит, нет преград новому браку!
Я поддакнула и, сославшись на усталость, к себе поднялась. Но заснуть мне не удалось – копалась в воспоминаниях Астрид, предполагала, строила логические цепочки, старалась выудить что-то насчет каэра Фэйднесса – стоит ли верить его слову, например. А вместо этого вспомнила другое.
Еще до того, как Астрид вышла замуж и уехала из Тулаха, бабушка рассказала ей историю. Мол, один из сыновей графа Тавеншельда заболел сильно, и лекари помочь не могли. Зато нашлась юная знахарка, которая выходила молодого человека, и тот поправился. А потом возьми да ляпни: женюсь на знахарке, только ее люблю. Граф с графиней пылкость чувств не оценили – сына отослали подальше, а знахарку велели выпороть на площади, чтобы больше юношей не очаровывала.
Фиона Лорье как раз в ту пору в том городе была и порку видела. И сказала, что девчонку ей было жаль – красивая, черноволосая… глупая, раз решила так нагло пролезть в круг знати. Ведь для каэров нет ничего важнее крови, и если уж лезть к ним, то с умом – найти покровителя, таиться, помалкивать о нем, и сына родить, ведь сына каэр и признать может. И, считай, жизнь удалась – не сама взлетишь, так в твоем сыне «правильная» кровь течь будет.
«А эта дурочка Иннис замуж захотела» — подвела итог Фиона.
Имя то же, волосы черные – Иннис, с которой я виделась сегодня, вполне может оказаться той самой Иннис, которую выпороли на площади за роман с каэром. А раз так, не одна я в этой деревне «проклятая».
***
Если, как говорит Иннис, меня и посчитали опасной в деревне, «проклятой», то вида не подали, и никто мне не докучал и вслед не плевал. Наоборот, куда бы я ни пошла, везде со мной обходились вежливо, цокали и хмурились, упоминая Тейга, и порой даже дарили что-то: то яблоки, то платочек. Бери, дескать, Астрид – пригодится. Деревенский жрец, мужчина добродушный и полный, когда вызвал меня на разговор, то не ругал, а сочувствовал – ой, как же так, ой, беда… но ничего, главное, ешь хорошо и кутайся потеплее, а то зима скоро.
Скорее всего, спасала меня бабушка, покойная Фиона Лорье. Она ведь была вдовой, а значит, тоже «проклятой», но при этом своей проклятой, и вообще – своей. Ее всегда вспоминали добрым словом, причем в интересной полуругательной форме: «Мужа сгноила со свету, родичей отвадила, плевать плевала на законы, каэрам хамила – хорошая женщина была». Мне было не понять этой логики, но я и без этого как-то легко и плавно влилась в жизнь Тулаха.
Когда я приехала, деревенские уже собрали пшеницу, горох, бобы, ячмень и прочий урожай, но еще не настало время для зимнего сева. И как раз потому, что урожай был собран, а в работе настала передышка, осенняя пора до заморозков считается лучшей для свадеб. Многие парочки, гулявшие еще с весны, уже были готовы к этому важнейшему событию: приданое ждало своего часа в сундуках, скот для перегонки, если невесте предстояло уехать, был проверен и пересчитан, а родне передавали с дилижансом письма, когда будет свадьба. Местные, как правило, читать не умеют, поэтому письма пишет деревенский жрец, и это тоже своего рода маленький ритуал, своеобразное подтверждение помолвки.
Пока местные готовились к гуляниям и предвкушали веселье, я не сидела без дела. Мне было важно отплатить семье лавочника добром, с которым они отнеслись ко мне, поэтому я то помогала Дермиду раскладывать товары в лавке, то его детям с уборкой и прочими делами по дому, и часто вместе с Лесли готовила обед или ужин.