— Кто говорит, Вассы? — усмехнулась я.
— Кто ж еще? Ты садись, — женщина указала на деревянный круглый стол, расположенный в дальнем углу комнаты. — Приехала все же забрать у Вассов свое? Поздно. Распродали уже все твое приданое. А я и думала: как так, разве можно приданое распродавать? А Пегги только шикала на меня…
— Я не за приданым. Знаешь, никто не запер меня в храме, но жрецы на самом деле занялись мной. Вылечили, как видишь. Теперь я как новенькая.
— Краше, чем прежде. Много краше, — заявила Уна. — Волосы какие отрастила… блестят, как золото …
— Кстати о золоте. — Я достала из кармана золотой ренк – монету, которую Уна вряд ли когда-то видела за всю свою жизнь – и опустила на стол. — Я ни в чем не собираюсь тебя обвинять и тем более не хочу тебе угрожать. Но меня отравили, и я чуть не умерла осенью, как ты помнишь. Если тебе есть, что сказать насчет этого – я слушаю.
Травница нервно почесала свой выдающийся рябой нос, но ее взгляд так и прилип к золотому ренку на столе.
— Так и знала, — прошептала она и сделала обережный жест. — Так и знала…
«Что знала? Что?» – хотелось спросить мне, но я промолчала. И Рябая Уна заговорила снова, быстро, словно торопясь, но довольно тихо:
— Вассы сынка своего единственного всегда баловали, из кожи вон лезли ради него, пыжились вовсю. И в невесты ему богатенькую хотели, или каэрину, чтобы с именем. Когда Тейг привез тебя, жену молодую, Пегги все хвасталась, как им повезло: родичей у тебя нет, кроме старой бабки, а живет бабка в богатой усадьбе, да еще и в Тулахе, как раз где раньше бунтари скрывались и золото свое закапывали.
— Байки, — прокомментировала я.
Действительно, когда Редландию насильно присоединял Ренс, некоторые высокородные бунтовщики объединились против захватчиков и, по слухам, спрятали свои богатства в Тулахском лесу, чтобы они ренцам не достались. Но места, где скрывались якобы бунтовщики, давно уже сто раз прочесаны, и за прошедшие многие десятки лет лес разросся, и шансы найти что-то крайне малы. Барон Даммен как-то даже поведал мне, что в плохие времена и сама Фиона Лорье клады искала. И, естественно, ничего не нашла, потому что клады просто так не теряются.
— Байки или нет, но Пегги при мне с соседкой золото в лесу обсуждала; дескать, уж ее-то сын найдет клад, не пропустит. Ждали они, когда бабка твоя помрет, чтобы усадьбу получить, землю перекопать. Но, видать, не такая уж и богатая усадьба была, да?
— Не такая уж, и никаких кладов, — кивнула я.
— Все равно ж продал он усадьбу и денег выручил. И – фьють! – сразу в город. А в городе деньги-то ой, как быстро улетают… Пегги ворчать стала, что тяжко им сына обеспечивать, одни траты. Жаловалась еще, что обманула их твоя хитрая бабка во всем, а пуще всего – что негодную невесту всучила, которая родить не может. Сказала, что ты все время ревешь после смерти бабки, да и она, Пегги, уже сама не своя. Попросила чего-то для успокоения, чтобы спать ночью. И тогда я стала ей настойку сонную делать.
— Из чего настойка, Уна?
Травница назвала состав, и мое сердце бешено забилось, когда я услышала последний ингредиент: блоховник. Тот самый, о котором упоминала Иннис.
— Я упреждала, и не раз, что настойка сильная, всего по капельке в питье надо добавлять, и то не больше двух раз в седмицу, — продолжила Уна. — И осенью прошлой, когда случилось с тобой это, плохое, я не сразу поняла… Лишь потом, когда тебя поскорее увезли и одним днем забыли, смекнула, что отравить-то тебя выгоднее, чем развод делать в городе… — Женщина замолкла.
Молчала и я, размышляя.
Итак, Пегги Васс, скорее всего, подмешивала ставшей неугодной невестке в еду или питье сонной настойки, о вреде которой знала. А потом упрекала бедную Астрид, какая та толстая, вечно не выспавшаяся, вялая… больная, одним словом. В конце концов организм Астрид бы не выдержал, и она бы умерла, и все вокруг сочли бы это логичным, учитывая, как она выглядела и вела себя. Тейг был бы свободен для новой женитьбы.
— У тебя уверенный вид, ты дала мне золотую монету… Ты изменилась, но так бывает с людьми, которые вдохнули смерти, — сказала Уна осторожно. Она и есть осторожная, но золотой ренк развязал ей язык. — Я ничего не расскажу о том, что ты была у меня. Но и ты, если что, не говори обо мне. Я лишь травница, делаю, что просят.
Понятно. Она боится, что я, решив мстить Вассам, могу зацепить и ее.
— Что ты, Уна? — ответила я. — Меня здесь и не было, правда? Какая-то женщина из ближайшего городка, знакомая знакомой, приехала к тебе сегодня спросить травок, чтобы не беременеть. Да?
— Да, конечно, — она с готовностью кивнула, — дело обычное…