А переносить было что. Я медленно двинулась в прихожую, а из неё — в гостиную, если можно так назвать комнату «для гулянок». Поначалу я ничего не заметила из-за солнца, бившего мне прямо в глаза из окна, но, проморгавшись и привыкнув, я увидела ее, полураздетую, лежащую в луже крови. Свою мать.
Глава 2
Стражи, осмотрев тело, дом, и допросив меня, ушли. Конечно же, никто всерьёз не будет это расследовать, ведь пьяная драка — вполне обычное явление, тем более, в этом чудесном доме, который все в деревне называли не иначе, как «притон». Карисса Шали, моя мать, была известна всем местным жителям и жителям соседних поселений как вздорная, легкомысленная и доступная женщина, давно подозреваемая в лишенности ума. Как человек, давно ее знающий, не могу с этим не согласиться. Сколько себя помню, была в ее взгляде какая-то отчаянная безуминка. Стремление заглушить некую внутреннюю боль... Конечно же, я ее ни разу не оправдываю, но все же наблюдательность при мне всегда. И я вижу, когда человеку плохо. Ей было плохо, насколько я помню, всегда. Но одна старушка, которая умерла пару лет назад, как-то взялась рассказывать маленькой мне, что не всегда моя мать была такой. Тихая, скромная девушка, радетели которой слишком рано покинули этот мир, оставив ее совсем одну, молодую, беспомощную, не знающую этого мира. Она пугливо жила в этом самом доме, лишь изредка выходя закупиться продуктами. Никто не был ей нужен, да и на неё особо внимания не обращали, хоть девушка она и была красивая, парни заглядывались. Но отсутствие приданого и пугливый характер быстро охлаждали пыл ухажеров. Так она и жила: собирала потихоньку травы на продажу, выходила закупиться недостающей провизией, и все сидела в старом доме своих почивших родителей. «Чудачка» — говорили о ней тогда. Но она никому не мешала и, соответственно, никто не мешал ей.
А потом она забеременела. И все жители пришли в недоумение: как же так? Сидит же безвылазно. Должно быть, кто из молодчиков пробрался тайком и надругался над беспомощной девкой. Даже что-то вроде местного расследования устроили. Результата оно не дало: никто не сознался да и подозрения ни на кого не пали. Так и осталась эта тайна для местных нераскрытой. В этот период уже начали люди замечать странности в поведении женщины, а после родов и вовсе уверились: Карисса Шали помешалась умом. Начала разгульно себя вести, устроила в своём доме притон... Откуда только деньги взялись, ведь травы она забросила.
И даже младенец ей не был помехой. Все же какое-то представление о происходящем она имела, ведь за ребёнком, поначалу, худо-бедно ухаживала. Хоть та же бабка рассказывала, что иногда находила на неё злоба, и в эти моменты она меня чуть ли не убивала. Кто-то говорил, что видел, как она меня об землю кинула. Вот только я осталась цела, как ни странно. Ну, что только не бывает в детстве с магически одаренным ребёнком, верно? Магия у меня хоть хиленькая, но все же была, она меня и спасала, наверно.
Я осталась наедине с мертвенно бледным телом с проломленной головой, из которой уже не капала навсегда застывшая кровь. Смерть это страшно. Даже если этот человек не был тебе близок, когда ты стоишь и смотришь в его застывшие глаза, становится не по себе. Вот она была, и вот ее нет. Какая-никакая, но это была жизнь, которую ещё можно было повернуть куда угодно. Может, она могла бы исправится, начать жизнь с нуля...
Но это все, конечно, глупые детские фантазии. Никакого «исправится» для Кариссы не существовало. Была только ее сломленная чем-то жизнь, боль от которой она старалась заглушить, как могла.
«Возможно, так лучше» — мелькнула в моей голове поразившая бы практически любого своей жестокостью мысль. Но иногда смерть для человека и правда лучше жизни, особенно, когда последняя невыносима, когда ты способна причинить лишь боль единственному существу, которое любило тебя, и могло бы ещё вернуть это чувство — своей дочери.
Смотря на то, что ещё недавно было живым человеком, я предавалась невеселым мыслям. Пока что мне удавалось держать эмоции в узде, или же, что вероятнее, это был шок. Но, так или иначе, холодная голова мне была очень нужна, ведь погребением больше некому было заниматься. Меня передернуло от этой мысли. Смерть, жизнь... Вся эта «поэзия» напрочь выбила у меня из головы насущные вопросы. Я одна. А если бы я не совладала с эмоциями? Если бы я любила ее той всепоглощающей дочерней любовью, которая и была положена нам «по сценарию»? Я бы не смогла думать о таких житейских вопросах, как соблюдение ритуалов, решение о том, что же пока делать с телом и куда его деть. «Они оставили меня совсем одну. Мне же всего 18, боги!» — паника подкралась незаметно. «Так, Женевьева, дыши, пожалуйста, дыши, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...»