— Я даю вашей светлости шанс ещё раз обдумать решение, принятое вами, возможно, сгоряча. Стоит ли отказываться от всего, что вы имеете, ради призрачной надежды получить большее?
— Стоит. Именно поэтому я еду с вами в Амстердам. Сударь, я понимаю, что вам не нужен такой спутник. Даже от моего слуги вам мало проку. Он только ворчит и всем недоволен. Если мне суждено стать владельцем Хелльштайна, то очень нескоро, и сейчас было бы глупо обещать, что я щедро отблагодарю вас за помощь. И всё-таки я не вернусь домой, потому что мне на роду написано бросить своего отца. Он этого заслужил.
Феррара не в первый раз заподозрил, что мальчик безумен. Впрочем, пан Мирослав дал за него столько, что ради таких денег можно было терпеть рядом с собой и сумасшедшего.
В последующие месяцы Феррара не возобновлял этот разговор, считая, что Конрад уже не передумает. Дингер, казалось, успокоился и примирился с сумасбродным решением маленького хозяина не возвращаться в Норденфельд. Своему слуге Конрад сказал то, чего не говорил ювелиру: "Я видел во сне ангела. Это была моя мать. Она велела мне ехать в Голландию". Дингер пожал плечами: "Хорошо, ваша светлость, значит, едем с господином Феррарой. Только потом, когда на старости лет будете нищенствовать, не проклинайте меня. Мне-то ваше безумство кажется не божьим промыслом, а дьявольским наваждением".
В середине весны установилась хорошая погода, и Феррара решил, что настала пора покинуть Вену. Наёмники, за зиму привыкшие к спокойной жизни, обленились и роптали, тем не менее, никто из них не выразил желания расстаться с хозяином. Дингер был хмур и целыми днями молчал. Только Конрад с нетерпением ждал отъезда. После встречи с Адельбургом Вена уже не казалась ему уютной и гостеприимной.
В конце апреля выехали. Феррара поделился с Конрадом своим замыслом навестить старого друга, живущего на берегу Женевского озера. Друг этот, по словам ювелира, был на редкость приятным человеком, наделённым поэтическим даром и поразительными способностями к точным наукам. Будь Конрад старше, в этом лестном отзыве он услышал бы что-то настораживающее.
Путешествовать весной было и легче, и приятнее, чем слякотной осенью. Маленькие городки, где останавливался кортеж, казались милыми и приветливыми.
В июне осталась позади граница Священной Римской Империи Германской Нации. Конрад равнодушно выслушал патетическую речь Феррары по этому поводу. "В жизни вашей светлости произошло величайшее событие, — заявил венецианец. — Большинство людей никогда не покидает мест, где они родились и выросли. Им неведомы чувства, которые охватывают странника, надолго, а возможно навсегда простившегося с родиной".
Конрад был далёк от того, чтобы рыдать, вспоминая замок Норденфельд, на границе между Тиролем, принадлежащим Священной Римской Империи, и Швейцарией, давно отделившейся от неё. В окружающем пейзаже не наблюдалось особой перемены. Та же пыльная дорога, те же деревья, те же аккуратные домики, поля и луга тянулись за окнами кареты. Та же немецкая речь слышалась в сёлах, через которые проезжал кортеж. Различия в диалектах были не особенно заметны для мальчика, выросшего в многоязычной Моравии. Даже в отряде Феррары говорили на четырёх языках: голландском, немецком, турецком и итальянском.
Но неуловимый, почти условный образ чужой страны день ото дня проступал яснее, резче. В одежде местных жителей, их говоре, обстановке домов появлялось всё больше чужого, незнакомого. Горы стали круче, мрачнее. Ровные, стройные сосны соседствовали с пышными елями в долинах, над которыми грозно высились ледяные пики.
В некоторых местах дорога становилась настолько узкой, что было слышно, как с шорохом катятся с отвесного склона в пропасть камни, вылетающие из-под колёс кареты. На особенно опасных участках Феррара приказывал форейтору остановиться, выводил Конрада из экипажа и сажал на Султана впереди Дингера, а сам шёл пешком, сопровождаемый слугами, которые несли его оружие и вещи. Форейтор и возница вели лошадей под уздцы.
"По таким дорогам умные люди не разъезжают в этаких колымагах!" — ворчал Дингер. — Куда только нас черти несут? Того и гляди, свалимся в пропасть. А всё вы, ваша светлость, искатель приключений!"
Конрад улыбался, чувствуя себя в безопасности в крепких объятиях слуги. Всё-таки Дингер любил его.