Спальня была обставлена со сдержанной роскошью. Много места в ней занимал комод, украшенный резьбой и золотым орнаментом. Посреди комнаты высилась кровать под тёмным бархатным балдахином. На туалетном столике стояло зеркало в позолоченной раме с виньетками и златокрылыми ангелами. Взглянув в него, Конрад слегка опечалился. Худенький мальчик в измятой, потерявшей вид дорожной одежде выглядел бедным сироткой на фоне окружающего его богатства. Не место ему было в этом замке. Только теперь он заметил, что его руки перепачканы землёй, как у крестьянина, и смущённо посмотрел на Мирослава:
— Я такой грязный…
Владелец Хелльштайна улыбнулся.
— Это легко исправить, дитя моё. Воды у нас вдоволь.
Он отослал слуг, поручив им немедленно принести горячую воду и смену одежды для гостя.
Оставшись наедине с паном Мирославом, Конрад испугался. Впервые за два года знакомства они получили возможность открыто, не прячась, беседовать о том, что не могло уместиться в короткие записки, которыми они обменивались прежде. Это было неожиданно и странно. Конрад молчал, опустив глаза. Накануне он всей душой стремился попасть в Хелльштайн, но теперь, когда его желание исполнилось, он чувствовал неловкость и тревогу.
Мирослав шагнул к нему и стиснул его в крепких объятиях. Конрада бросило в жар. Он зажмурился и почти перестал дышать. Никто никогда не обнимал его с такой страстью.
— Сын мой, моё любимое дитя, — шептал Мирослав, целуя его и гладя по голове. — Наконец-то ты со мной!
Родительская нежность и любовь были неведомы Конраду. Барон Герхард никогда не ласкал его и не особенно интересовался им до смерти Бертрана. Конрад смутился, заподозрив, что пан Мирослав действительно считает его своим сыном. Он знал, что владелец Хелльштайна потерял свою возлюбленную. Она была замужем. Они встречались тайно. Обманутый муж ни о чём не догадывался, но кара Божья постигла любовников: неверная жена умерла при родах. Муж оплакивал её, не подозревая, что в горе, как и в любви, у него есть соперник.
Конрад был слишком мал, чтобы увидеть пошлую и грязную сторону этой истории. Он искренно жалел Мирослава и несчастную красавицу, не задаваясь вопросом, зачем гордый пан открыл ему душу. Но теперь он поневоле задумался о своих родителях. Его мать умерла, когда он появился на свет. Что, если его отец — не Герхард? Но ведь это позор…
Что же делать? Бежать из Хелльштайна невозможно…
От Мирослава пахло табаком. Герхард не курил. Горьковатый запах табака напомнил Конраду о встрече с Мирославом в парке Норденфельда, и мальчик внезапно успокоился, подумав, что достиг именно того, о чём мечтал.
Слуги принесли ему одежду: дорогую, из тёмно-коричневого бархата, расшитого золотой нитью и жемчугом и белоснежную шёлковую рубашку с широким кружевным воротником и жемчужными пуговицами. В сравнении с этим нарядом его одежда выглядела нищенским тряпьём. Конрада восхитила маленькая шляпа с мягкими полями и белым плюмажем. Он осторожно, с нежностью гладил яркие, пушистые перья.
Смыв с себя дорожную грязь и пот, он словно освободился от унизительной, бедной прошлой жизни, в которой над ним властвовал грубый бессердечный отец. Новая жизнь была совсем иной. Слуги, одевавшие его к завтраку, обращались с ним так почтительно, словно он и вправду был сыном их хозяина.
Подойдя к зеркалу, Конрад улыбнулся своему отражению. У хорошенького мальчика, который смотрел на него из позолоченной рамы, глаза светились от счастья. Новая одежда изменила не только его облик, но и отношение к самому себе. Он перестал стыдиться своей бедности.
Замок Норденфельд, конечно, уступал Хелльштайну размерами и богатством обстановки, зато там был большой парк с каменными статуями вдоль аллей и пруд, в котором можно было купаться летом.
Возведённый на вершине холма Хелльштайн окружала мощная стена, кое-где увитая плющом. Вдоль неё росли невысокие деревья. Из окна своей комнаты Конрад видел уютный дворик с цветочными клумбами. Места для прогулок здесь явно не хватало. Зато сам замок был огромен.
Когда подошло время завтрака, Мирослав сам явился за Конрадом. Он принёс с собой небольшую шкатулку.
— Вы должны принять это от меня, мой сын, — сказал он, вынув оттуда длинную золотую цепь и надевая её на Конрада.
Цепь была довольно тяжёлой, но сверкала так восхитительно, что мальчик охотно примирился с необходимостью носить на себе этот груз.