— Нет, ваша светлость, — сказал Феррара. — Родился он где-то на Босфоре, но давно уже принял христианство и жил в Голландии до тех пор, пока не нанялся ко мне. Теперь ему приходится много путешествовать.
— Меня удивило, что ваши люди не захотели помочь этому бедняге, когда Дингер и Ханзель напали на него. Избиение чужого слуги оскорбительно для его господина. Я прошу у вас прощения, сударь.
Феррара улыбнулся.
— Благодарю, ваша светлость, но не стоит беспокоиться о таких мелочах. Мои люди — всего лишь наёмники, которым я плачу за то, чтобы они охраняли меня в дороге. Я им не хозяин, и их жизни мне не принадлежат. К тому же мне показалось, что это Хасан напал на вашего форейтора и получил по заслугам.
— Его имя Хасан?
— Да, ваша светлость, так его звали до крещения. Он и сейчас предпочитает своё прежнее имя новому, христианскому.
— Он совсем не понимает по-немецки?
— Прекрасно понимает, — усмехнулся Светелко. — Особенно при виде оружия.
— Хасан не знает ни одного языка, за исключением своего родного, на котором, к счастью, я говорю свободно, — пояснил Феррара. — В Голландии он кое-как научился объясняться с людьми низкого происхождения, но, разумеется, его речь и манеры не для дворцов.
Интерес Конрада к наёмнику иссяк, по крайней мере, так решили Феррара и Светелко. Дингер, правда, заподозрил неладное и насторожился: такое назойливое любопытство было несвойственно младшему сыну барона Герхарда.
Вниманием Конрада вскоре завладело другое существо: большая серая кошка. Просунув толстую лапу в щель приоткрытой двери, она расширила узкий вход, бесшумно проскользнула в комнату и нырнула под стол. В этой корчме она жила со дня своего рождения, повидала много разных посетителей и научилась безошибочно различать три вида людей: тех, кто пинает, тех, кто не замечает и тех, кто кормит. Кормили, чаще всего, женщины и дети, хотя последние, кроме того, ещё и донимали глупыми злыми проделками. Чутьё подсказывало ей, что из четырёх пар ног, о которые она с мурлыканьем начала тереться, одна принадлежит хотя и совсем юному, но доброму человеку, относящемуся к третьему виду. Обладатель самых маленьких ног вёл себя как взрослый, и опасаться его не было причин. Кошка привстала на задние лапы и положила передние ему на колени. Он почесал её за ухом, а потом наклонился и подхватил её под брюхо. Кошка удивлённо мяукнула, но мальчик ласково обнял её и погладил по спинке.
Феррара неодобрительно покачал головой.
— Ваша светлость, кошка линяет. Посмотрите, у вас весь рукав в шерсти.
Конрад беспечно улыбнулся, наслаждаясь сознанием своей безнаказанности. Ювелир брезгует животными? Ничего, потерпит! Терпят же другие его отвратительных слуг!
Конрад нехотя отпустил кошку, бросил ей кусок мяса со своей тарелки и нарочито небрежно отряхнул с рукавов две-три шерстинки. Его так и подмывало сказать какую-нибудь грубость, например: "Ваш парик линяет сильнее", но парика на ювелире не было.
Феррара с сожалением наблюдал, как кошка, хищно урча, поглощает оплаченную им жареную свинину. Он чувствовал, что мальчик уязвлён замечанием и может в ответ сказать или сделать что-либо оскорбительное, поэтому трогать его не стоит. Воспитание детей — едва ли не самое тяжкое бремя, возложенное Господом на человека. Для барона Норденфельда оно, видимо, оказалось непосильным…
После обеда Светелко пошёл взглянуть, как разместились слуги и наёмники. Гроза прошла, но дождь не утихал. Конрад играл с кошкой, уча её ходить на задних лапах. Бедная животина покорно сносила это издевательство.
Дингер достал из кармана трубку и закурил. Поглядывая на него, Феррара старался угадать, отчего в своей свите, где были вполне достойные люди, например, Ян, Конрад любил и ценил единственного человека, который не заслуживал доверия. Не секрет, что детей привлекает зло. Много ли времени пройдёт, прежде чем Конрад разочаруется в своём любимце? Этот Дингер, судя по всему, никогда не слыхивал о порядочности и верности. Было бы интересно при случае побеседовать с ним о его господах…
Часа через два дождь прекратился.
— Радуга, — сказал Дингер.
Конрад бросился к окну. Между вершинами холмов выгнулась прозрачная цветная арка. Тёмно-синяя, с сизым отливом туча уходила, оставляя в светлеющем небе след из лёгких, как дымные кольца, облаков.
— Не пора ли ехать, ваша милость? — обратился Дингер к Ферраре. — Лошади передохнули. Мы тоже.