— Не вздумай заржать! — сердито зашипел на него Конрад, словно на человека. Подойти к огромному чёрному жеребцу он боялся, но глядел в его тёмные глаза с такой злостью, что конь смущённо фыркнул и отвернулся, махнув хвостом.
Обоз двигался медленно и долго. Казалось, ему нет конца.
— Да когда же они проедут?! — беззвучно шептал Конрад. В обществе беспокойно всхрапывающей твари ему было очень неуютно.
Но вот шум на дороге начал стихать. Вскоре возвратился Дингер. Вид у него был такой, словно ему довелось наблюдать сошествие грешных душ в преисподнюю.
— Живо! — сказал он, отвязывая Султана. — Отсюда надо бежать. Знаете, кто это был? Люди Мирослава и толстого итальяшки. Я и наших с ними видел. Их ведут как на заклание. И карету вашу тащат с собой. А я-то думал, что все они давно уже в Праге.
— Нет. После того как ты сбежал от меня на постоялом дворе, кое-что произошло, и Феррара увёз меня тайком среди ночи в своей карете. Мы ехали короткой дорогой, поэтому опередили остальных. Видишь, Дингер, как хорошо, что ты не заупрямился и остановился, когда я попросил! И теперь послушайся меня. Здесь нас никто не увидит. Можно переждать до вечера. В темноте ехать безопаснее.
— Для привала место не самое подходящее. Вы, сударь, сидите на мокром бревне и не боитесь подхватить простуду.
Конрад покачал головой.
— Скоро потеплеет, и я согреюсь. Сними повязку. Она слишком тугая. У меня от неё нога болит сильнее.
Освободив ногу мальчика от мокрой окровавленной повязки, Дингер осмотрел рану. Она была неглубока и уже затянулась.
— Так и поедете дальше в одном чулке, а этот придётся выбросить. Он весь изорван.
— Эй, не надо! — испугался Конрад. — Отдай его мне!
Дингер ухмыльнулся и бросил ему чулок.
— Жаль своё добро?
На этот раз мальчик обиделся не на шутку.
— Ты так и будешь ненавидеть меня за то, что я Норденфельд? — запальчиво спросил он. — Смеяться надо мной, говорить мне гадости? Я ненавижу Герхарда не меньше, чем ты, и хотел забыть о нём. Пан Мирослав называл меня сыном при Ферраре и всех слугах и говорил, что я должен остаться с ним в Праге. Я бы не убежал от него, если бы он не был таким жестоким и бешеным!
От удивления Дингер выронил повод.
— Что за вздор вы несёте, ваша светлость?! Это уж вовсе никуда не годится — позорить родного отца. Вы видно не понимаете, какой стыд для него и для вас то, что вы мне сейчас сказали. Даже если всё было именно так, ради Бога молчите! Как бы не обходился с вами барон Норденфельд, он не желал вам зла, а из-за вас он погибнет. Ведь если он услышит эту чушь, дуэли не избежать, а отец ваш уже немолод и лет десять не брался за шпагу.
Конрад плюнул под ноги слуге и отвернулся. Дингер подошёл к нему, сел рядом и погладил его по голове.
— Не знаю, чем и утешить вас, сударь. Я-то понимаю, почему вы на него сердитесь и верите любому проходимцу, который с вами ласков. Но как бы не обижал вас барон Герхард, вы его сын, и он не захочет вас потерять. А Мирослав — кто он такой? Как он обращался с вами? Добрый человек не стал бы похищать чужого ребёнка. Ладно, вижу, что вам и вправду надо отдохнуть, только отойдём подальше в лес. Возле дороги устраиваться опасно.
Глава 13
Озеро
Конрад не предполагал, что возвращение в Норденфельд станет для него мучительным испытанием.
Первый день прошёл более или менее удачно. Погода была хорошая, светило солнце, и лес улыбался путникам. Они позавтракали тем, что Дингер успел захватить в дорогу, и выспались, расстелив на солнечной лужайке плед.
Ближе к вечеру тронулись в путь. Ехали всю ночь, минуя встречные селения. На тёмном тракте было пусто и жутко. Луна едва виднелась сквозь облака. Сидя впереди Дингера, Конрад держался за луку седла. Он старался не докучать слуге и как можно меньше напоминать о себе, но чем ближе к утру, тем труднее ему было бороться с усталостью, руки немели от напряжения и холода, спину пронизывала боль. Чувствуя, что он слабеет, Дингер останавливался, спускал его на землю, и некоторое время они шли пешком, а Султан плёлся следом, отдыхая от своих седоков.
Когда небо на востоке посветлело, свернули в лес и остановились на отдых возле ручья. Дингер снял с Султана седло и узду, дал усталому коню вволю напиться, стреножил его и пустил пастись. Взглянув на притихшего мальчика, старик ухмыльнулся. Тот дрожал от холода, сидя на брошенном на землю седле и кутаясь в плед.