"Бог с тобой, малыш, ради тебя повидаюсь с твоим папашей, чёрт бы его взял", — думал Дингер, любуясь спящим мальчиком. При светлых волосах и молочно-белой коже брови у Конрада были тёмными и красиво очерченными, а ресницы длинными и пушистыми, отчего лицо казалось по-девичьи нежным. На щеках играл яркий румянец. И чего нужно старому идиоту Герхарду? Иметь красивого, доброго, умного сына и не ценить своего счастья — значит, гневить Бога. Вот и расплата. Мирослав, конечно, давно ждал случая похитить младшего Норденфельда и не оставит своей затеи. Только зачем ему мальчик? Усыновить его он не сможет. Отомстить барону? Это вернее.
Во второй половине дня похолодало. Солнце скрылось в облаках.
Конрад проснулся и подсел к угасшему костру. Угли были ещё горячими. Бросив на них охапку сухих листьев, мальчик наблюдал, как разгорается огонь.
— Замёрзли, ваша светлость? — спросил Дингер.
Конрад мрачно кивнул. Он чувствовал недомогание, ломоту во всём теле. Слуга встал и накинул ему на плечи плед.
— Будете есть? Вам бы не помешало подкрепиться в дорогу.
Жареное без соли и давно остывшее мясо было жёстким и невкусным. Конрад с трудом осилил пару кусочков. Дингер уступил ему оставшийся от завтрака ломоть хлеба.
— Всё, ваша светлость, больше у нас ничего нет, так что придётся поголодать до тех пор, пока не доберёмся до какого-нибудь жилья.
— Мы съели целого зайца? — удивился Конрад.
Дингер усмехнулся.
— Конечно. А вы и не заметили?
Конрад лёг возле огня, подложив руку под голову. Его клонило в сон.
— Надо бы нам ехать, ваша светлость, — сказал Дингер. — Вы уж постарайтесь не заснуть, пока я буду седлать Султана.
Морщась от дыма, Конрад наблюдал за тем, как ловко слуга управлялся с норовистым жеребцом.
Зачем возвращаться в Норденфельд? Ведь можно уехать куда угодно, жить бедно, занимаясь каким-нибудь ремеслом. Интересно, что умеет делать Дингер? Он был наёмным солдатом. Герхард не любил его за злой язык и непокорный нрав, но Дингер оказался вернее и надёжнее других его слуг. Сможет ли барон оценить его преданность и храбрость? Что если он прикажет повесить Дингера?
Конрад не был уверен в том, что и его самого отец не запрёт в наказание за потерянную карету и кортеж. И опять потянутся мучительные бесконечно долгие дни на хлебе и воде, в молитвах и скучных беседах с капелланом.
— Дингер, я не хочу в Норденфельд! Поедем в Баварию или куда-нибудь ещё. Ты найдёшь работу, а я буду помогать тебе. Я ненавижу Герхарда так же, как и ты. Не нужно мне его проклятое наследство. Оно мне всё равно не достанется: Герхард сживёт меня со света.
Дингер хмыкнул.
— Фантазёр вы, ваша светлость, но поедем мы с вами не в Баварию, а в Норденфельд, к вашему отцу. А чтобы он не наказал ни вас, ни меня, придумаем историю о том, как вас похитили разбойники. Только пана Мирослава приплетать не будем. Незачем ссорить старых друзей. Можете быть уверены, что барон больше никуда вас от себя не отпустит.
— Я не поеду домой! — закричал Конрад. — Лучше нищенствовать или грабить путников на дорогах!
Дингер поднял разгневанного, отбивающегося мальчишку и ловко усадил его в седло.
— Лет через десять, когда я состарюсь и умру, вот тогда вы оседлаете горячего скакуна и выедете на большую дорогу с ножом в зубах и пистолетами за поясом. Пока же я для вас и друг, и советчик, и защитник, так что придётся вам слушаться меня и соглашаться со всем, что я говорю. А скажу я вам вот что: грабить путников грешно, сударь, особенно если вы сами странствуете не по своей воле, полагаясь на милость Божью. А уж тем более, если вы дворянского сословия. Разбойников вешают. Стыдно вам будет оказаться на виселице вместе с ворами и бродягами.
— Меня не повесят, — возразил Конрад. — Я ведь не какой-нибудь вонючий крестьянин. Если уж меня схватят, то отрубят мне голову. Жан Майен рассказывал мне, как казнили одного дворянина в Париже.
— Так то было в Париже, а мы с вами живём в Моравии. Здесь нравы погрубее и способы дознания пожёстче. С вашим-то здоровьем в тюрьме не выжить. Вы и до эшафота не дотянете.
Взяв Султана под уздцы, Дингер повёл его вдоль оврага. По лесу двигались медленно. Конрад пригнулся к лошадиной шее, защищая лицо от веток. Слева в полусотне шагов проходила дорога. К вечеру она почти опустела.