Командовать обороной и прикрытием нашей контратаки будет Павло Трыщун. Павло, возражения есть?
— Да нету возражений, нету! — выкрикнул «сине-черный». Он продолжал таскать ящики к выходу и как раз примерялся к очередному, когда Томас объявил о своем решении. — Чуть что, так Павло — молокосос! Павло — молчать! А как к дядьке в пекло лезть — так, Трыщун, командуй! — добавил он не без пафоса.
Томас оставил реплику без внимания.
— Остальные, полагаю, должны быть добровольцами.
— Я останусь! — поднял руку бородатый доктор.
— Я поддержу! — сказал тот, кого Томас назвал Лисом. — Хочу своими глазами посмотреть, как этот гадюшник раскидает по окрестностям!
Не заставили себя ждать еще двое добровольцев. Отряд был сформирован в считанные минуты. Томас удовлетворенно кивнул.
Павло ногой откинул крышку плоского контейнера. Подмигнул Раскину:
— Раз мы никуда не идем, можно выбрать «пушку» побольше!
Он наклонился и вынул тяжелый автомат с подствольным гранатометом. Достал запасной магазин, примотал скотчем к уже заряженному так, чтобы можно было молниеносно заменить отстрелянный рожок на полный патронов. Раскин отметил, что «сине-черные» располагают солидным арсеналом. Куда более солидным, чем могло показаться на первый взгляд.
— Отсюда не высовывайтесь, пока не прибудет лихтер, — продолжал инструктировать Томас. — Станцию строили на совесть. Чтобы ее разрушить, понадобится атомная бомба, но, надеюсь, до этого не дойдет. Нижний уровень — самый безопасный. На верхние этажи лучше не соваться, — их могут продырявить…
Он слез с ящика, поднес к губам флягу. Какой-то «сине-черный», высоченный и худой, словно кочерга, тоже с коммуникатором на руке, подошел к нему и спросил о Раскине. Ушелец мгновенно подобрался.
— Подозрительный, — ответил Томас «сине-черному», не сводя с Раскина глаз. — Возможно неадекватное поведение.
— Тогда наручники — это благоразумно. Забвение… — проговорил худой хорошо поставленным, глубоким голосом. Как диктор с голограмм-видения. Ну, конечно же, Забвение — всему объяснение. Забвение… «Сине-черный» почесал небритую щеку. — Ты прав, шеф. На «Небиро» будет видно…
— Так, пятеро остаются, пятеро раненых, — задумчиво проговорил Томас, — двенадцать выходят… Сколько снаружи, Москит?
— Двенадцать, шеф, — ответил худой.
— Двадцать четыре, — Томас вновь встопорщил усы. — Шанс, Москитик, есть…
Раскин понял, что они готовы выдвинуться прямо сейчас.
— Вероника! — позвал он.
— Что? — его провожатая обернулась, прерывая разговор с доктором. Очевидно, речь шла об обещанных ушельцу стимуляторах.
— Дай воды, Вероника…
Снаружи моросил дождь.
Раскин знал такие дожди. Недолюбливал их. Они были чужими. Дети внеземелья, обитатели дальних планет: стылые, непрерывные, враждебные… Они так не походили на пахнущие лесом, степью или морем земные ливни.
Небо прогибалось под тяжестью беспокойных седых туч. То и дело сверкали молнии, их бело-зеленым вспышкам вторили раскаты грома. Ветер налетал, заставляя пригнуться к земле, и в тот же миг пропадал, будто бы его никогда и не было.
День миновал свой пик, но казалось, что за стенами станции не светлее, чем на Земле в полнолуние.
Звезда Барнарда, как и все белые карлики, представляла собой крохотный горячий объект с массой, ненамного уступающей солнечной. Она нещадно разила ультрафиолетом, к счастью, плотная атмосфера Барнарда-1 на девяносто процентов сводила ее усилия на нет. С этого расстояния звезда не имела видимого диска, реденькие лучи кое-как пробивались сквозь сочащиеся моросью воронки бурных циклонов.
Дождливо, сумрачно и очень холодно. Холодно настолько, что Раскин с тоской вспомнил об оставленном на «Микадо» новеньком внепогоднике.
Та-та-та-та! — ударила в дождливую мглу автоматная очередь. Над горизонтом засиял одинокий трассир.
Бум! — взорвалась граната где-то на верхних этажах станции. С козырька, нависающего над входом, посыпалась бетонная крошка и мелкие обломки.
Раскин стоял и смотрел.
Прямо перед ним лежало бетонное поле, покрытое колотыми ранами воронок. В некоторых выбоинах алел сильно разбавленный дождевой водой человеческий рассол. Всюду валялись стреляные гильзы. На глаза то и дело попадали клочья сине-черной униформы. Иногда — с кусками того, на что эта форма надевалась. Раскин, верный своим принципам, старался не задерживать взгляд на пушечном мясе.