Томас по рукоять всадил финский нож в печень «шахтера», стиснувшего у него на горле мозолистые руки. Подхватил с земли автомат и повернулся к «зомбакам» в камуфляже. Едва успел сделать и два выстрела, как кто-то приложил его по затылку сверкающим геологическим молотком.
Раскин вырвался из кучи-малы. Сбил подсечкой с ног ближайшего «шахтера», прыгнул на следующего и от души врезал своим костистым черепом по широкому лицу. Вероника схватила ушельца за цепочку наручников, рванула в сторону и разрядила автомат в «горняка», который изумленно трогал свой свернутый вбок нос.
Скелетообразный Москит подхватил на плечи медленно оседающего Томаса, в упор пальнул из помпового ружья в дородную бабищу, которая направо и налево крушила черепа забрызганным кровью разводным ключом.
Раскина затолкали в узкий проход между лабазом и уходящим в бесконечность забором. К своему изумлению, он увидел на покрытых белой известью плитах пятна неловких, стыдливых граффити. Будто человек, рисовавший их, очень долго сомневался, а затем его естество все же одержало верх; и он быстро, боясь быть застуканным за порчей имущества корпорации, выплеснул то, что не давало ему покоя. Среди объяснений в любви одним музыкальным течениям и низложением других, среди призывов к искоренению сексуальных меньшинств, нашлось место и для рисунка персонажа из современного фольклора Земли — ушастого ушельца с моркововидными гениталиями. Последняя деталь была изображена компетентно — наверняка художник по ходу дела сверялся с содержимым своих штанов.
Следом за «сине-черными» в проход устремились и «зомбаки». Словно в замедленном кино, необыкновенно четко Раскин видел их скупые, точные движения; каменные лица, бессмысленно вращающиеся глаза… Интересно, чем они целились, если их глаза жили отдельной друг от друга жизнью? Парадокс… Лицо самого нетерпеливого из «зомбаков» покрывал голубовато-белый мучнистый грибковый налет; он напоминал одновременно и плесень, и слежавшуюся пудру.
«Гей недобитый», — невесело усмехнулся Раскин, вспомнив надпись на заборе.
Вероника с криком вскинула автомат. Оружие отозвалось холостыми щелчками. Она швырнула «ствол» на щебень, выхватила из-за пояса крошечный, похожий на игрушку пистолет. Такая модель была Раскину знакома — десятизарядный «МТ», оружие пилотов Колониального командования.
Москит передернул затвор ружья. Командир Томас, бледный как стена, на которую опирался спиной, поднял двумя руками массивный черный револьвер.
Узкое пространство между стеной и забором наполнилось звуками лихорадочной стрельбы. Ухнула граната, вдоль прохода пронеслась тугая взрывная волна. Над головами просвистели осколки. Раскин упал, раненым зверем заметался по дорожке, не зная, как избавиться от пронзительного звона в ушах.
Он отключился, но через миг опять пришел в себя. Его тормошила и пыталась вернуть в вертикальное положение Вероника.
— Живой? — уже в который раз спросила она.
— Освободи мне руки! — хрипло потребовал Раскин. Он почувствовал, как из уха по щеке сбегает теплая струйка крови. Это неожиданно его взбесило. — Освободи меня! Ну!!! — завопил ушелец изо всех оставшихся сил.
Вероника, не особо церемонясь, бросила его лицом на щебень, завозилась с наручниками…
Вдруг кто-то закричал:
— Спора! Спора приближается!!!
Порыв ветра принес густой запах морской капусты.
Раскин задрал голову и обалдело выкатил глаза: по проходу, через дождь, отталкиваясь, словно гипертрофированный теннисный шарик, то от стены лабаза, то от забора, к ним мчал серый ком протоплазмы.
За полгода, проведенные на Земле, Раскин сталкивался со спорами Обигура несчетное количество раз. Неудивительно — ведь они оккупировали ряд ниш на рынке низко- и среднеквалифицированной рабочей силы Федерации, полностью или большей частью вытеснив человека из сферы услуг: торговли, управления общественным транспортом. Об Обигуровских спорах у него сложилось мнение как о неспешных, прагматичных существах с флегматичным темпераментом. Другие ушельцы поговаривали — спору можно в два счета обвести вокруг пальца. Но Раскин полагал, что споры не так просты, как кажутся. Попробуй объегорь разумное существо, которое в состоянии вырастить любое количество глаз с удобной ему стороны. Или превратить девяносто процентов своей массы — в мозг.