— Мне иногда даже сны снятся про еду. Словно я с какого-то голодного края. Другим бабы снятся… Вообще мне тоже бабы снятся, но еда чаще. Словно я жру тортики. Представляешь, Федя? Тортики! Не копченое мясо, не колбасу, не куриную грудку, не холодную телятину, а именно тортики! С таким кремом, знаешь, его из сгущенного молока и сливочного масла делают. Тут вообще все по нормальной еде с ума сходят.
О чем Павло мог не беспокоиться, так это о кулинарных предпочтениях Раскина. Как и все боевые мутанты первого поколения, он был в состоянии питаться одним аминокислотным сиропом. Ему так и не случилось привыкнуть к хорошей пище. Последние полгода на Земле — не считаются. Большую часть своей жизни он питался столовским «первым» и «вторым», — и это в его понимании был далеко не худший вариант. Очень часто приходилось довольствоваться протеиновыми чипсами из походного комплекта колонизатора. Что тоже было вполне терпимо. Гораздо отвратительней на вкус были болотные насекомые Хамелеона и трубчатый лишайник, который ему как-то пришлось добывать из-под снега на Бастионе.
Как бы иллюстрируя слова Павло, дверь отъехала в сторону, и в лазарет вошел, низко согнувшись в проеме, смуглокожий филиппинец. В руках он держал поднос с четырьмя дымящимися пиалами. С этим человеком Раскин познакомился здесь, на «Небиро». Его звали Таги, он был молчалив и в команде капитана «Небиро», которого здесь все называли Стрелочником, выполнял функции корабельного врача.
— Салют, Таги! — Павло три раза вхолостую «пальнул» в потолок. — А я как раз рассказывал земляку о преимуществах диетического питания.
В больших пиалах оказалось нечто вроде разваренной пшеничной каши, присыпанной зеленью неопределенного вкуса. В маленьких — зеленый чай с солью, жиром и той же зеленью.
Таги открепил Раскина от капельницы. Без особого интереса осмотрел испачканную кровью правую руку ушельца. Сухо поинтересовался о самочувствии. Раскин поблагодарил и заверил, что лечение идет как надо. Затем Таги бегло осмотрел гематомы на лице Павло и пообещал, что зайдет после того, как тот пообедает, и выпустит ему гной.
— Вообще Таги — не врач, — сообщил Павло Раскину, когда филиппинец вышел. Он бодро орудовал пластмассовой ложкой, обещание Таги не испортило ему аппетита. — Зубной техник или что-то вроде того. Любитель. Но оба костоправа полегли на Барнардщине, земля им пухом, так что лучшего у нас нет. Не переживай! Я и сам почти что доктор. Однажды пулю из шеи дружка вытащил вот этими руками… — он поболтал в воздухе пятерней. — Да… А ты бывал в Киеве? Я чего спрашиваю, тетка со стороны матери там держала забегаловку… на вокзале. Жратва была — во! — Павло причмокнул. — Мальчишкой я туда ездил…
— Поступал учиться, что ли? — из вежливости спросил Раскин. На детство, отрочество и юность Павло ему было наплевать. Для себя он определил этого молодого человека как взбесившегося от сытой жизни землянина, из той же породы, что и охотники на ушельцев. Насколько он мог судить, природная жажда крови Павло была осложнена и выпестована семейными националистическими традициями.
— …с пацанами стояли на Банковой, денег хороших за это нам предложили. Ну, знаешь, помахать портретом Теймураса Искендерова, мол, сформируем правительство по национальному признаку! Долой православных мракобесов!.. Там меня в первый раз повязали. Сказали, что свастику нарисовал на углу администрации подпрезидента. Так я ж еще и на клумбу помочился, — не заметили… Вот, а перед этим я похарчевался у тетки. Порция борща, все как надо приготовлено: с чесноком и фасолькой, кусок свинины плавает. Стакан сметаны, полторы порции пельменей. Причем фарш на одну половину из свинины, на другую — из говядины. Ну, лук, перчик — все в моем вкусе. И, когда меня заломали, сунули в «леталку» полицейскую, я им все, что съел у тетки, и выдал на пол. Ты бы видел рожи этих гадов! Говорят, мы здесь руками моем, готовь язык — вылизывать будешь! И давай мне оплеухи так, чтоб синяки на лице не оставались, то один, то второй… Я гляжу на них, меня мутит, и смешно чего-то! Удержаться не могу. А меня с одной стороны — бац! Со второй… Я вообще боли почти не чувствую. Видишь? — Павло развернулся к Раскину левым боком. На рельефном бицепсе розовел уродливый шрам в виде трезубца. — Это я сам! — похвастал он. — Сигаретой, — подумал и добавил: — «Примой». Знал бы, что сигареты здесь окажутся на вес золота, приберег бы те полпачки!
Но Раскин уже спал…