— Ты веришь в бога? — неожиданно спросил Раскина Моисей.
Ушелец сунул в рот последний кусочек сыра и задумчиво пожевал.
— Иногда, — признался он наконец.
— К чему это?.. — пробурчала Вероника.
— Хорошо, — одобрил Моисей. Правда, было непонятно, что именно хорошо: что Раскин верит или что верит лишь иногда. — Представьте, что все живое — результат действия некой слепой созидающей силы. Да-да, слепой, друзья мои. Из-под ее длани выходят люди — прямоходящие млекопитающие, споры — конгломераты одноклеточных, которые становятся разумными, достигнув определенной массы; гигантские думающие пауки ххта, удивительные живые алмазы — кухуракуту, Грибница — загадка всех загадок… Сходят, словно с ленты конвейера. Пытаются существовать… Сами по себе, приноравливаясь к условиям на планетах, где их угораздило появиться на свет. Эволюционируя по возможности — как кому повезет. И вот на арене появляется Всеобщность. Сила объединяющая и систематизирующая. Несомненно, сила всевидящая и логичная. В чем-то принцип ее деяний сродни обычной программе дефрагментации жесткого диска, которую мы используем на классических компьютерах. Где жили ххта? На планетах земного типа. Однако арахниды вполне комфортно чувствуют себя в мирах, более жарких. Их белок денатурирует при температуре около двухсот градусов Цельсия. Значит, берем ххта и переселяем на планеты-домны. Освобожденные территории заселяем спорами — мобильным колониям одноклеточных нужны условия, варьирующие в весьма узком диапазоне. Вот таков принцип Всеобщности. От каждого по возможности, каждому по потребности! Где могут жить люди? На ледяных планетах, куда споры носа не сунут. Берем людей и переселяем в снежные пустыни. Ничего, эволюционируют. Ведь внутри них — Грибница. На Землю отправляем легион спор — пусть процветают и множатся!
— А как же «зомбаки» и прочая погань? — поинтересовалась Вероника.
— От каждого по способностям, каждому по потребностям, Вероника!
— Ага! — догадался Раскин. — Ты хочешь сказать, что у людей, превращенных в «зомбаков», способности отсутствовали напрочь, и единственное, на что они годились, — быть тупым инструментом в ламах Грибницы?
— Вполне возможно, — согласился Моисей. — К сожалению, техника так и не позволила до конца избавить человека от необходимости выполнять «грязную», рутинную работу. Очевидно, Грибница испытывает те же затруднения. К тому же идея создания бесстрашного, не обремененного лишними мыслями и потребностями солдата испокон веков муссировалась и в человеческом обществе.
— И Грибница решила этот вопрос по-своему, — подхватила Вероника.
— Да. Прямолинейно и бескомпромиссно. Ведь души во Всеобщности не больше, чем в двоичном коде, — пояснил Моисей. — Кто будет еще кофе? Нет? А я чашечку выпью…
— Значит, Грибница и Всеобщность, которую она несет в обитаемые миры, — это не враг, лелеющий планы геноцида, — задумчиво проговорил Раскин. — Это всего лишь — дефрагментация…
Моисей усмехнулся.
— Не так страшен черт, как его рисуют. Уверен, ты сможешь найти способ деинсталлировать эту программу без вреда для ее носителей.
Раскин заметил с сомнением:
— Не думаю, что на Земле меня встретят с распростертыми объятиями. Наполовину — «зомбака», наполовину — ушельца… К тому же, Борис, не забывай, что меня там давно похоронили.
— Доставить тебя прямым рейсом на Землю — слишком опасно. Треугольник внял уроку на Барнарде-1. Но вскоре откроется более благоприятное «окно». Как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. На Аркадии масса Грибницы достигла значения, позволяющего провести единовременное подключение планеты к Всеобщности. Это будет последним глобальным экспериментом Треугольника перед инициацией Сердцевины в Солнечной системе. Можно предположить, что пройдет гладко далеко не всё и ты окажешься в том мире не единственным наполовину «зомбаком», наполовину ушельцем.
— Аркадия… — задумчиво повторил Раскин. — Всегда завидовал тем, кому довелось служить на Аркадии…
Вероника фыркнула:
— Вот уж нашел чему завидовать!
Ночь наступила мгновенно. Секунду назад они сидели, окутанные свинцовыми сумерками, и вот — сразу ночь… Не загаженная цивилизацией планета, чистая от пыли атмосфера — нечему было задерживать солнечные лучи, продлевая вечернюю агонию. Впрочем, ночь на Авалоне не означала приход непроглядной тьмы. Ярче, чем земная луна, светила сапфирная Вега; полыхал Эпсилон Лиры — удивительная яркая четырехкомпонентная звезда.