– Куда сбежал?
– В Израиль.
Второй осторожно поставил ногу на землю, встал и прихрамывая, двинулся прочь от здания. Дохромав до обочины, он прикусил губу. Пятый подвис, не зная что предпринять – предложить донести, подставить руку или просто не акцентироваться на чужой неприятности.
– Сильно больно?
– Неприятно. Палёный пенопласт, как не вовремя!
– Может…
– Не стоит. Нет, ну кто бы мог подумать, что даже такой слабый смысл – и тот закрепится! А я-то повёлся – раз недострой, значит, без угрозы. Социал-культура она ж как рупор – собирает в одном месте даже слабый отзвук.
– Да не казнись ты. Задним умом все крепки.
– Может, ты и прав.
Второй пожевал губами и захлопал себя по карманам:
– Слушай, мелочь есть?
– Зачем?
– Поймёшь.
Слазав во внутренний карман, Пятый нащупал остатки от сдач, которые копились за подкладкой, и выскреб оттуда, сколько смог достать пальцем. Второй нетерпеливо сгрёб монеты, дошёл до ближайшего съезда с тротуара на дорогу, встал на краю и выставил вперёд руку.
– По городу.
Салон, как всегда был полон. Куда надо всё время всем этим людям? Тут до конечной пяти минут не будет, а ни одного сидячего места нет. И не выпрямиться даже до плеч – такой тут низкий потолок.
В протёртом линолеуме на полу зияют проплешины, сквозь которые виден металл и серое движущееся пятно асфальта.
– На Южном остановите.
Его подпихнули к выходу. Ход замедлился, щёлкнул рычажок открывания двери. Та повернулась впол-оборота и остановилась истрёпанным ремнём, привязанным к ножке переднего сиденья. Его с силой выпихнули наружу и со спины подали рюкзак. Хлопнула дверь, спину окатило раздражённое «дверями не хлопать!».
– Твою мать! Это что было?
Пятый ошарашено смотрел по сторонам. Пейзаж изменился до ненаблюдаемости. А главное – ни шума двигателя, ни удаляющегося силуэта по любому из направлений. Вокруг всё так же было тихо, пыльно, солнечно и одиноко. Пятый посмотрел на Второго.
Тот довольно улыбнулся.
– Не вдумывайся. Считай это удачным заклинанием. Что здесь стабильно функционировало даже в моё время, так это транспорт. В этом микрорайоне пролегало несколько маршрутов, так что была надежда, что упоминание невидимого белого слона с жестом призыва сработает как надо.
– Чего?
– Неважно. Главное, не перепутать сторону движения. Иначе нас могло уволочь неведомо куда. А так – маршрут знакомый до автоматизма.
– Это я понял. Дальше-то куда? По твоей логике, нам сейчас лучше никуда не идти.
И вправду – позади и слева дорога вела по частному сектору. Впереди и справа высились выцветшие пятиэтажки. К боку одной притулился облупленный белый фургончик, переделанный под магазинчик, сейчас надёжно закрытый неубедительной дверью. Напротив него торчал сарайчик неопределённого назначения.
– Туда – Второй показал в промежуток между домами.
– Ты же во дворы не ходишь?
– В чужие – да. В свой – можно рискнуть.
За белым фургончиком обнаружилась покосившаяся доска объявлений. Судя по всему, в её столб не раз и не два въезжали неопытные водители. Впрочем, это было неудивительно – узкий въезд во двор визуально становился ещё уже из-за двух угловых придомовых участков, по периметру густо заросших легустрой.
– Света нет. Впрочем, не удивительно.
– С чего ты так решил.
– Трансформаторная будка. У неё очень специфичный низкочастотный гул. Ни с чем не спутаешь. Ты что-нибудь слышишь?
Пятый прислушался.
– Ничего.
– А в такой тишине мы должны были её услышать ещё метров двадцать назад.
Двор производил удручающее впечатление. По нему словно проскакал табун цивилизованных татаро-монголов. Окна не били, женщин не похищали, но вот на природе и обустройстве отоспались капитально. Что было деревянного – оторвали и сожгли, что было металлического и тонкого – погнули, что было толстого – спилили и сдали. Особо упёртые умудрились вырвать из земли баскетбольную вышку и, разломав её на части, разбросать по всей спортплощадке.
Пятый порой видел разгул вандализма, но здесь у вандалов было гнездо. За один день так не разгуляешься.
Второй смотрел на безрадостный пейзаж с терпением человека, третьи сути сидящего на чемоданах в транзитной зоне.
– Я, честно говоря, надеялся, что больше никогда этой картины не увижу. Но судьба имеет в себе большие запасы иронии. Пошли, пока на меня не накатила разъярённая сентиментальность.