Рост стройного военного превышал шесть футов, он выглядел весьма привлекательным в своем красном мундире и белом парике, под которым Сара разглядела вьющиеся каштановые волосы. Немедленно заинтересовавшись этим человеком, она пожелала расспросить Джорджа Напье об американских колониях – предмете, близком Саре, но, к несчастью, присутствие жены полковника, Элизабет, тихого как мышка существа лет двадцати от роду, очень робкого и тонкого, помешало вовлечь его в увлекательную беседу. Однако за обедом они оказались соседями, и Сара повернулась к полковнику.
– Если мне будет позволено такое замечание, сэр, – заметила она, – для полковника вы слишком молодо выглядите.
Его улыбка была немного грустной.
– Признаюсь, миледи, наша армия терпит множество потерь. Действительно, в свои двадцать пять лет я еще зелен для такого звания.
«Какой милый мальчик!» – подумала Сара, воздержавшись от такого замечания вслух.
– Скажите мне, что вы думаете о колонистах? – продолжала она.
– Я всецело сочувствую им. В их поступках нет ни предательства, ни мятежа. Они оправданы здравым смыслом.
– Да, но при этом погибают люди, – вставила миссис Напье.
– Несомненно, они и будут погибать, – сухо ответил ее муж.
– Ненавижу войну, – заявила Сара. – А гражданскую войну – еще сильнее. Меня передергивает от отвращения, как только я вспомню, что бои идут на том самом месте, где недавно жила моя подруга леди Сьюзен О’Брайен. А теперь туда уехал мой племянник Гарри Фокс. И тем не менее я по-настоящему сочувствую бедным американцам.
Она слишком разговорилась для обеденной беседы и поняла это.
– Почему же? – поинтересовался сквайр Томас.
– Потому, что у них есть все права быть независимыми от нас, если они того пожелают.
– Самое ужасное, – вставил полковник, – что я полностью согласен с их требованиями, и тем не менее могу получить приказы сражаться с ними.
– Это кошмар, – вздохнула Элизабет Напье. Она откашлялась, очевидно, желая сменить тему. – Я слышала, что у вас есть дочь, Луиза, леди Сара. Сколько же ей лет?
– В этом году исполнится восемь.
– У меня тоже есть Луиза, но ей всего два года. Значит, красавец-полковник, каким бы юным он ни казался, был уже семейным человеком. Внезапно почувствовав всю тяжесть своих средних лет, Сара взглянула на Элизабет и произнесла:
– Тогда нам остается только молиться, чтобы вашего мужа не призвали воевать. Мне всегда казалось, что жертвами войны бывают прежде всего дети военных.
– О, да, – с воодушевлением поддержала ее миссис Напье, – вы совершенно правы.
И две женщины обменялись печальными улыбками, которые было трудно забыть.
Именно реакция короля на ее развод окончательно сломила дух Сары, а не публичные оскорбления и не стыд от того, что ее имя прочно связано с упоминаниями о распутстве. Она пробыла в Стоук так долго, как только смогла, навещая Донни Напье – таким было прозвище полковника – и его жену. Чем больше Сара узнавала Элизабет, тем сильнее испытывала к ней добрые чувства. Эту юную женщину с доброй, любящей душой, дочь капитана, Донни встретил на прекрасном острове Минорка. Что касается самого полковника, он, к вящему удивлению Сары, оказался образованным человеком: хорошо читал на нескольких языках, разбирался в современной и древней истории, изучал математику, химию и инженерное дело. Сара вскоре пришла к убеждению, что более привлекательного и умного мужчины она не встречала за всю жизнь.
В конце концов подошло время расставания с новыми друзьями, и несчастная Сара неохотно вернулась на ферму, чтобы столкнуться с неизбежным.
Бракоразводный процесс, несмотря на все препятствия, продвигался, и к 24 мая прошение было зачитано на заседаниях палаты лордов и общин, теперь требовалась только санкция короля. Но именно этот, завершающий этап процесса заставил Сару пролить больше всего слез.
– Его величество слишком встревожен, чтобы поставить свою подпись под указом, – объяснил ей герцог Ричмондский, появившись на ферме в прогулочной одежде, с более серьезным лицом, чем когда-либо видела Сара у брата.
– Что вы говорите?
– При дворе ходят слухи, что король не может заставить себя присутствовать в парламенте, когда будет зачитан указ о твоем разводе. Он не желает слышать, как о твоем безнравственном поведении говорят вслух.
– Боже мой, но почему?
– Разве ты не догадываешься? – сухо ответил Ричмонд, – Неужели ты совсем потеряла разум? Здесь все ясно, как день: бедняга все еще любит тебя и отказывается присутствовать там, где тебя будут стыдить публично.
После того как брат ушел, Сара долго сидела одна, вспоминая каждую подробность своих отношений с мужчиной, который за несколько безумных месяцев лета 1761 года успел не только пленить, но и разбить ее сердце. Впервые она со всей ясностью поняла, какому давлению подвергали короля, вынуждая расстаться с ней, какую агонию он претерпел и какое разочарование испытал, когда он, так тонко чувствующий и любящий красоту, впервые увидел свою безобразную невесту.
– О, Георг, Георг, – прошептала она и заплакала. Она оплакивала не только себя, но и короля, и Банбери, который женился на первой красавице Лондона, не имея на то достаточно причин. В ней зарождалась безмерная любовь – любовь, основой которой было сочувствие. Только теперь Сара понимала, какой отвратительной и легкомысленной она выглядела – бессердечная развратница, которая получила по заслугам. Из-за ее бездумного поведения пострадала жизнь невинного человека – Луизы Банбери, оставшейся без отца, забавной девочки-дурнушки, которая доставляла матери так мало хлопот, как только может доставить ребенок.
Сара откинулась на спинку стула, поддавшись всем этим чувствам, а более всего – чувству горького сожаления. Какой смысл был продолжать такое недостойное и низкое существование? Но мысли о дружелюбном личике Луизы, о ее широкой искренней улыбке заставили Сару вздрогнуть. Она должна продолжать жить ради своего ребенка, которого так беспечно произвела на свет. Решив начать жизнь заново, Сара поднялась, прошла к письменному столу, взяла перо и написала письмо тому человеку, который некогда так неистово любил ее и который по совершенно странным обстоятельствам продолжал любить до сих пор.
Она написала простую фразу: «Ваше величество, благодарю вас от всего сердца» и подписалась своим девичьим именем. Она так и не узнала, увидел ли король это письмо. Вероятно, кто-нибудь из приближенных решил, что его величеству не подобает получать подобные послания. И тем не менее Сара отправила письмо. Не в силах сдержать рыдания, она поспешно выбежала в сад к своей дочери.
Действительно, 1774 год стал дурным годом для семьи Фокса, Начавшись с клеветы на Сару и Чарльза Джеймса, которая почти наверняка привела к его отставке, несчастья продолжились смертью лорда Ходленда и Кэролайн, но самое трагическое событие произошло в конце ноября. Сте, второй лорд Холленд, едва достигший двадцати девяти лет, умер от водянки, оставив Мэри безутешной молодой вдовой с двумя детьми.
Вдобавок денежные проблемы возобновились, и леди Холленд была вынуждена распродать мебель и книги из Холленд-Хауса по совету мистера Кристи. Уолпол, близкий приятель Генри Фокса, обнаружил, что ему трудно выстоять перед лицом такого испытания, и написал знакомому: «Распродажа Холленд-Хауса принесла сказочное богатство. Я не был там. Мне было бы тягостно видеть это зрелище после того, как я столько раз гостил в этом доме, но я слышал, что самая обычная мебель продавалась так же дорого, как реликвии».
Единственной вещью, не выставленной на аукцион, были клавикорды Сары Леннокс. В первом приступе ненависти к Георгу она оставила инструмент в Холленд-Хаусе, когда уехала жить в Суффолк, беспечно заявив Кэролайн, что клавикорды для нее ничего не значат, скорее, постоянно раздражают. Но теперь, когда Холленд-Хаус был сдан лорду Розбери, ибо бедняжка Мэри забрала детей и уехала к своим родителям, Сара испугалась за инструмент. Внезапно, поскольку король сделал свой последний трагический жест преданности, когда этого никто не мог ждать, Сара захотела. оставить у себя подаренные им клавикорды больше, чем все прочие вещи.