«Боже мой, как бы я хотела приложить к этому руку», – подумала Сидония, а потом поняла, что ее родители уже давно спят, и погасила лампу у постели.
Она лежала в темноте, и в ее голове проносились невероятные мысли. Ей вновь предстоит увидеть Сару – причем не менее трех раз, и последняя встреча будет совершенно особенной. Почему-то подтверждение ее путешествий в прошлое уже не вызывало страха. Сидония помнила тошноту, которую испытывала, возвращаясь с поля, зябкий ужас, от которого не могла избавиться, пробегая по коридору в Шато-де-Сидре, и теперь была рада, что прошлое больше не принесет ей эмоциональных травм.
«Тем не менее, – размышляла она, погрузившись в первую зыбкую дремоту, предвестницу сна, – обо мне наверняка есть записи в других дневниках. Но о них я никогда не узнаю».
Она быстро заснула и во сне видела графа Келли, но была полностью уверена, что на этот раз видит всего лишь сон, а не совершает путешествие в прошлое.
Проснувшись на следующее утро, Сидония пришла к твердому убеждению, что сама судьба предназначила ей поселиться близ Холленд-Хауса, ибо только благодаря Саре она научилась исполнять музыку восемнадцатого века. Она знала, что этот эпизод ее жизни, каким бы сверхъестественным он ни был, стал настоящим переломным моментом. Холленд-Хаус и его обитатели подвели ее к решающей черте – и в ее карьере, и на всей жизни.
– Ты сможешь выступить в Силбери-Эббас на концерте в пользу исследований рака? – крикнул с нижнего этажа ее отец.
– Конечно! – отозвалась Сидония и, охваченная удручающими, но трогательными воспоминаниями о Финнане, задумалась о том, сколько времени ещеосталось до его возвращения из Канады.
– Как мне нравится здесь! – невольно воскликнула она за завтраком.
– А нам нравится, когда здесь бываешь ты, – ответила Джейн. – Ты уезжаешь в понедельник?
– Боюсь, что да.
– Что ты хочешь сыграть для них? – спросил отец, еще продолжая говорить по телефону.
– Скажи, что избранные произведения восемнадцатого века – главным образом сочинения графа Келли, в том числе недавно обнаруженную мной пьесу под названием «Леди Сара Банбери».
– Банбери? Она имеет отношение к владельцу жеребца-победителя на первом Дерби? – спросил Джордж Брукс, прикрывая трубку ладонью.
– Вот именно! – откликнулась Сидония, улыбнувшись самой себе и всем этим странным совпадениям.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
С тех пор как Сара Леннокс вышла замуж за Чарльза Банбери, над ним зависла небольшая, но всегда присутствующая туча. Затем, казалось бы, безо всяких причин, началась болезнь – по-видимому, обычная простуда, но с невероятно серьезными симптомами и осложнениями. Врачи щупали его пульс каждые несколько минут, как казалось Георгу, делали ему обильные кровопускания и пользовали клистиром так, что ему приходилось почти не вставая жить на мраморном сиденье своей уборной. Его состояние было достаточно серьезным для издания Указа о регентстве, и к середине мая этот указ был принят.
Король понимал, что вскоре поправился бы, если бы его министры, воспользовавшись преимуществами его временной слабости, не мучили бы его своими увертками и хитростями. Придя в ярость, Георг разогнал добрую их половину, не сделав новых назначений на посты, и, в конце концов, был вынужден унижаться и умолять их вернуться к исполнению своих обязанностей. Именно в этом случае имя Банбери вновь привлекло внимание короля: муж Сары предлагался в качестве секретаря нового лорда-губернатора Ирландии, должности, от которой он, к счастью, вскоре отделался.
Только тогда Георг впервые понял, насколько его эмоции влияют на его же физическое состояние. В нем развивалась склонность к несдержанности, он легко впадал в возбуждение. Его режим сна в целом претерпел изменения, и теперь он приобрел странное обыкновение спать всего два-три часа за всю ночь. Не только усталость, но и чрезвычайная слабость привели к тому, что он стал раздражительным и часто впадал в уныние.
Хотя болезнь и трагедии 1765 года прошли под неусыпным Божьим взором, они оставили неизгладимый след у короля. По словам его врачей, король Георг стал страдать «временными волнениями». Причем ничто не могло с такой достоверностью вызвать приступ сильнейшего волнения, как упоминание при короле имени Джона Уилкса.
Развратник, сатанист, член клуба «Адское пламя», дуэлянт, подвергающий резкой критике королевскую фамилию в своей газете «Норт Бритен», Джон Уилкс, член парламента от Эйлсбери, был постоянным бельмом на глазу короля, пока, наконец, не был выслан с Британских островов и не бежал во Францию, чтобы избежать обвинения в диффамации.
Но теперь, летом 1768 года, поклонник дьявола не только дернулся, но и вызвал множество неприятностей и скандалов как настоящий «вождь мятежа и волнений». Имея наглость выдвинуть Уилкса в парламент от округа Миддлсекс – и он был избран! – приверженцы нового парламентария прошли от Брентфорда до Лондона, выкрикивая лозунги Уилкса, разбивая окна и нанося огромный ущерб особняку лорд-мэра, который, как известно, выступал решительно против народного героя и всех его идеалов.
Ситуация ухудшалась. Уилкс, призванный отвечать за свое беззаконие, наконец был арестован. Но, пока его везли в королевскую тюрьму Бенч, толпа мятежников остановила лошадей и сама прогнала экипаж по Стрэнду, привезя Уилкса в таверну «Три бочонка» на Спайтелфилдс.
Мятежники устроили демонстрацию возле тюрьмы в Сент-Джордж-Филдс, Саутуорк, когда Уилкс был наконец-то приговорен к двадцатидвухмесячному заключению, хотя никто из смертных еще не проводил столь комфортно и приятно время в тюрьме. Поселенному в апартаментах на втором этаже, откуда открывался чудесный вид, Уилксу было разрешено иметь свою свиту. Каждый день поклонники осыпали его дарами, в том числе присланными из далекой Америки. Ему слали изысканные яства: лосося, фазанов и прочую дичь, ветчину, пирожные, фляги вина и бочонки пива. Из Мэриленда прислали сорок пять мер табака, а уж денежные подношения просто не иссякали.
Имея возможность принимать посетителей любого пола, Уилкс мог удовлетворять свои сексуальные потребности с помощью целой очереди пылких поклонниц, в том числе жены городского главы, для которой Уилкс был сущим идолом. Но все то время, пока сатанист купался в роскоши, жизнь в других покоях оставалась неспокойной, и мало радости было в том, что королю пришлось на все теплые месяцы уехать в свое излюбленное убежище, Ричмонд-Лодж, расположенное посреди старого парка.
В начале лета 1768 года чернь под предводительством наглых моряков с Темзы направилась в сторону убежища Георга и уже дошла до Кью-Бриджа, когда ворота захлопнулись прямо перед нею. Ввиду осложненного положения король был вынужден вернуться в Лондон, поспешно был издан Указ о мятежах, собрано ополчение, и несколько человек у тюрьмы Уилкса потеряли жизнь в событии, известном под названием Резня Сент-Джордж-Филдс.
К 15 мая мятеж был подавлен, однако ситуация недвусмысленно давала понять королю, что необходимо призвать к ответственности похотливого и развращенного подстрекателя. В таком состоянии Георг вновь отправился из Лондона в свое убежище, желая подольше пробыть там, удалившись от утомительного долга, шума и волнений беспокойного и грязного города.
Видимо, против собственной воли, но из лучших побуждений он просил свою мать, принцессу Августу, сопровождать его, считая Лондон не самым безопасным для нее местом, особенно ввиду общего пренебрежения и ненависти в отношении вдовствующей принцессы. Во время майского мятежа башмак и юбка – не слишком деликатные намеки на принцессу и ее возлюбленного Бьюта – были пронесены на виселицах к Корнхиллу, но даже теперь, после того как законность и порядок были восстановлены, оставаться одной в городе этой женщине было просто невозможно. Хотя к этому времени ей исполнилось всего сорок девять лет, здоровье вдовствующей принцессы уже начало выказывать признаки ухудшения. Она скрыла вздох облегчения, когда ее сын поместил ее в Уайт-Хаус в Кью и через парк направился к Ричмонд-Лодж.