— Вот так-то, братишка. Почти эрпэгэ, не хухры-мухры.
Что значила эта фраза, Борис не понял, да и не успел выспросить: вновь вмешался Савва.
— Ты видел, Шатун, и это не шутки и не бред сумасшедшего. Это реальность. Ускорение до ста метров в секунду — это уже не только в фантастических рассказах. Зачем мы к тебе обратились? Нет-нет, мы не можем научить тебе такому, не можем и рассказать, откуда это и кто за этим стоит. Хотя бы потому, что не поладили мы с ним. Он, понимаешь ли, хотел политиком стать. А мы в это болото не сунемся, хватит, — он сплюнул. — Не сошлись мы в глобальных планах, так сказать.
Ну не нравился Шатуну этот Савва, ох, не нравился! И взгляд его с хитринкой, а, скорее, с затаённой угрозой. И слова, и говор, и язык. Говорит как по писанному. Нет в его речах прямоты военного или грубой фени преступника. Зато политикана — с головой! А Савва тем временем продолжал:
— Сложно у нас всё сейчас, Борис. Нельзя нам светиться. А выжить мы по любому обязаны. Обязаны, понимаешь?! Так… надо, и не спрашивай, кому. Нельзя тебе об этом… В общем, Борис, всё, что мы говорили прежде, плюс то, что ты видел, плюс то, что сейчас скажу — тайна за семью печатями.
Всё дальнейшее вспоминать так же неприятно, как и рожу Саввы. В нём гениально — отталкивающе смешались все те черты, что были противны прямому Шатуну. А пока тот говорил, Илья прятал глаза. Смесь бреда и загадочности, шпионских страстей и малопонятной белиберды — вот что было в рассказе Савелия. Иногда Борис переспрашивал у Ильи, тот утвердительно махал.
Договорились о сотрудничестве. Денег даже не предлагали, зная характер. Услуга за услугу. Помощь за помощь. Он им будет сообщать о случаях, которые можно интерпретировать с и действиями. Якобы для того, чтобы они могли знать, где прокололись и адекватно откорректировать дальнейшее поведение и действия. Они ему — ну, что попросит. Что захочет достанут. Сколько надо. Постараются. Кого угодно… накажут. Помогут с расследованием кого-то или чего-то.
Борис согласился, но с некоторыми условиями: он будет общаться только с Ильёй; он должен знать всё о группе Саввы, дабы иметь полную картину того, на что обращать внимание и с кем ассоциировать необычные случаи; он может выдвигать в дальнейшем дополнительные условия.
Они ударили по рукам.
С тех пор не столько ради договора, сколько — ради Ильи, кореша-побратима, Борис и занимался вот такими необычными случаями, взвалив рассмотрение и анализ их помимо основной работы, себе на плечи. Чёрт его знает, что они на самом деле отмачивали. Может быть, те самые необъяснимые с точки зрения логики и по недостаточностью улик преступления — их рук дело. В некоторых Илья даже сознавался. Как правило, в тех, где в результате перераздела сфер влияния гибли представители мафиозных кланов. Ну и вот как прикажете себя ощущать? Помощником незримых борцов с преступностью? Типа подпольщиков на оккупированной территории. Ведь очищают город от всякой скверны… Или пособником тех же преступников? Аки крыса в рядах доблестных защитников правопорядка?
От таких мыслей голова шла кругом. Несколько раз он серьёзно взвешивал все за и против, так и эдак обдумывая ситуацию. А потом махнул рукой: а, ладно, пусть уж так и будет. По крайней мере, есть контакт с этой странной группировкой. Зацепка, через которую можно доставать части той или иной головоломки.
Вот, например, сейчас. Последняя, присланная по факсу, информация со стороны выглядела более чем странно. Но со знаниями Шатуна и малой толикой логики приобретала более осмысленные черты.
Вся чертовщина, творящаяся на площади Продуктовой, из-за которой даже пришлось вызывать пиротехников и ОМОН, оцеплять ряд магазинов, гнать антитеррористическую часть через полгорода, вся та кутерьма, окончившаяся просто ничем, в глазах Шатуна принимала более-менее чёткую картинку.
В головах обычных следаков и представителей служб безопасности тот вариант, который складывался в голове Шатальских, вряд ли даже обдумывался. Ибо таких начальных условий никто и не умудрился бы выставить. Рассматривалось несколько версий: от хулиганства на бытовой почве до террористических актов с национальной подоплёкой. Могли расписать, почему. Но до сих пор не понимали, как. А Шатун, наоборот, без вопросов мог намудрить себе порядок осуществления «теракта», просто допустив недопустимое с обычной человеческой точки зрения. Не зря же по его просьбе Илья несколько раз на закоркал катал, не зря они за бутылочкой-другой обсуждали те или иные возможности такой способности.
Кстати, вот и дополнительная улика, связывающая этот случай и тот, пару недель назад, который с самоубийцей: нет даже любительских видео с места преступления.
Тут уже не стоял вопрос, как, тут больший интерес вызывало: кто?
«Савва, само собой, не может, — размышлял Шатун, пуская сигаретный дым в потолок. — Илья, как бывало, мстит? Да вроде не «чехи». И не в его стиле. Что за ребячество? Надписи, руны какие-то. На такое и Асассин не пойдёт. Насчёт четы Маладиевских не уверен, хотя вряд ли. Всё же не молодые уже. Валера-дурачок, что ли? Или эта рыжая, как её… младшенькая Маладиевская… а, Инга, точно. Дзыга та ещё. Эта пошалить любит. А может… это кто-то новый?»
Его рука застыла над пепельницей, сделанной из жестяной банки.
«Новый? А почему и нет? Не стандартно действует. Ребячеством страдает. Шалит. В любом случае, нужно с Ильёй это обсудить. Если кто из них, пусть настучит ему по башке. Нельзя так светиться. Кстати, надо будет попросить копии допросы той, из-за которой всё это завертелось. Даже интересно, кто мог быть её тайным поклонником».
И рука Шатуна потянулась к мобильному телефону.
Дима с шипением потёр плечо. Снова ему досталось из-за его нерасторопности. Зацепил, слава богу, вскользь, и слава богу, не человека, а — дорожный знак. Если бы вовремя не среагировал, то чёрт его знает, чем могло окончиться. Переломом ключицы как минимум. Всё же 1/10 — это 50 километров в час! И пусть его кости, мышцы, сухожилия уже не те аморфные, что был раньше, пусть на заброшенной стройке он уже давным-давно тренирует не только сознание, но и тело, свершая финты, экстренные торможения, смену направления движения при разных ускорениях, но всё равно: тело человека не металлопластиковое, не металлическое, не гранитное. Да, порезы, ушибы и растяжения на нём заживали нынче быстрее. Да, само тело преобразилось. В нормальном, человеческом мире, прошло почти три месяца, а в Димином, если собрать всё то время, что он провёл в ускорении — больше полгода. Его можно было спокойно размещать во всех развлекательных блогах под меткой «он смог». Из жиропаса массой в сто двадцать килограмм он стал крупным мускулистым парнем почти в сто килограмм весом, только вот масса нынче шла не в жир, а в мышцы. И он даже не специально качал тело. В большинстве своём оно само так получалось. А вы попробуйте на скорости сто — двести километров в час повернуть на девяносто градусов, находясь не в машине, а на своих двоих. В кино это — красивый дрифт машины, сшибающей на развороте какую-нибудь тележку с фруктами, а в Диминой реальности это ступенчатое торможение, дикие нагрузки на голени, колени, бёдра, торс, даже руки. Поначалу — ещё и падения, растяжения, ушибы и синяки. То, что ни одного перелома не было, воспринималось даже Димой как чудо. Несколько довольно-таки серьёзных ушибов, даже пару раз подозрения трещин в кости, но обошлось. А сколько синяков было и сошло — не счесть.
В большинстве случаев от фатальных последствий и серьёзных ран его спасала, конечно, его временное поле. Словно кокон оно защищало его тело, отделяя его пространство от пространства остального мира. В этом временном поле текли процессы в Димином времени, но чем дальше от тела, тем ускорение смазывалось. Опытным путём удалось разобраться, что само поле распространяется от тела на расстояние чуть больше полметра. И оно было не мгновенным, а обладало инерционным свойством. То есть предмет, попавший в сферу действия поля, не становился мгновенно в том же ускорении, в каком пребывал Дима. Нужно было некоторое время, чтобы предмет «перетёк» в такое же ускоренное состояние. Причём поле было весьма ограниченно. Дима мог спокойно орудовать, скажем, дубинкой и наносить ею удары с его собственным ускорением. Но вот парашют, скажем, или мотоцикл под это действие уже не попадали. Слишком велики оказывались для поля. Так вот и получалось, что при беге или быстром шаге через его ноги поле соприкасалось с землёй. И так как касание было скоротечно, то вертикальная составляющая импульса всего тела не успевала вся реализоваться и перетечь с тела в землю. Поле не успевало «устаканиться» с землёй, и соприкосновение не выходило очень уж болезненным. Плюс к этому хорошие ботинки с амортизирующей подошвой. Хуже было, если цеплялся за что-то или кого-то — и летел с ног на землю или, хуже того, на кого-то. Тут, опять же, помогала лишь скорость реакции. Главное — вставать как можно быстрее, чтобы поле не успело отреагировать на препятствие полностью. А ещё — не теряться, и в противовес замедлению поля ускоряться вновь. Обычно препятствие было больше Димы. Земля, например. И в таком случае поле просто замедлялось до ускорения планеты. То есть, проще говоря, Дима просто на громадной скорости выбрасывался в реал. Хорошо, что первое такое приключение произошло, когда он ускорялся не намного. Но вот однажды он сдуру на 1/50 решил пробежаться по шоссе до реки. А при беге его собственная скорость составила 10 км/час. То есть на выходе он получал более 500 км/час. И тут он поскользнулся… Полетел со всех четырёх на асфальт. Сгруппировался, перекатился через руку. Удивился нечеловечески сильной отдаче о землю. Понял, что начал катастрофически быстро замедляться, тормозя при этом рукой, спиной, ногами. И осознал, что вот сейчас его просто раскатает по асфальту. В страхе и отчаянии он тут же включил ускорение. Всё то же 1/50. Как в испорченном двигателе тело рывками дёргало то в ускорение, то в замедление. Но на третьем кувырке он умудрился оттолкнуться от асфальта, разорвать связь поля с поверхностью Земли. Ускорился, потом долго ступенчато тормозил. Еле-еле уцелел. В общем, в таких случаях «быстро поднятое не считается упавшим». Иначе — готовьте белые тапочки, сир.